Чтение онлайн

Тряска кончилась, так же внезапно, как и началась. Улеглось волнение среди луж, дыры стали заполняться водой — а там, где мы недавно прошли, появилась извилистая и широкая щель, перепрыгнуть которую было далеко не просто. Я почувствовал нечто, вроде удовлетворения — теперь нас не так просто было догнать!

— Ну, родной, у нас с тобой сегодня полный набор удовольствий! Или как?

Что молчишь, испугался?

Щенок не реагировал. Он нахлебался воды, и теперь весь трясся.

— О, да ты никак плох… Ничего, щеня. Сейчас выкарабкаемся на сухое место

— я за тебя возьмусь.

Меня самого начало трясти. Выдержать столько в недавнем прошлом, испытать смертельный ужас при катастрофе, выжить в безлюдном городе, суметь убить здоровенную псину — а теперь, едва не пропасть, при самом обычном толчке.

Привычка всегда находиться в одном шаге от смерти, так и не сделала из меня фаталиста.

А меж тем, еще нужно было как-то добраться до своего берега — те камни, по которым я переходил дно, теперь пропали, погрузившись в трясину, и я абсолютно не знал, куда поставить ногу. До берега было не менее полутораста шагов. А до подвала — об этом и думать не хотелось! Мерить километрами расстояние не приходилось — вся ходьба больше напоминала прыжки с препятствиями, чем обычный шаг. Выждав еще, какое-то время, я осторожно стал продвигаться вперед, проверяя дно копьем. Вода доходила мне в некоторых местах до пояса, но, в основном, не превышала коленей — идти было можно. Я опять засунул щенка в мешок, оставив ему возможность высовывать голову для обзора, и принялся зигзагами лавировать меж опасных мест, все ближе подбираясь к обрывистому берегу.

Щенок насторожил уши. Поняв, что его слуху можно доверять больше, чем своему собственному, я остановился. Мы оба замерли, ожидая чего-то, что должно было сейчас произойти…

С покинутого нами берега, донесся жуткий визг — словно скрежет камнем по стеклу. Те, кто намеревался нас настичь, уперлись в невидимую нам преграду, и теперь, зло и яростно, выражали свое разочарование… Это землетрясение, создало там расщелину, преодолеть которую они не осмеливались. Но она не мешала им нас видеть, или чуять. Но я, как ни старался, никого не мог различить, стоя почти по грудь в воде. Только щенок, опять топорща шерсть, неотрывно смотрел назад, и скалил свои маленькие клыки…

А визг повторился — и наступила тишина. Весь в грязи, вымазанный тиной, я закусил губу, и вновь стал продираться к берегу. Можно было уже не торопиться — мне стало ясно, что неведомый враг не решиться повторить наш маршрут. Но ведь река тянется на много километров выше, и ниже, этого места — они всегда могли попытаться пересечь дно не только здесь!

… Мы сидели на берегу. Я сурово рассматривал русло, пытаясь увидеть и опознать любое проявление движения, между черных провалов и, тускло отражающих свет, водяных озер. Но ничто не нарушало покоя этого дна, кроме легких порывов ветра, заставляющих воду трястись мелкой рябью. Словно не было только что, ни толчков, ни нашего бегства… Это могли быть одичавшие собаки — хотя, никогда раньше я не мог представить таких больших собак. И следы — они, если разобраться, никак не могли оказаться собачьими. Но, тогда — чьими? Я тщетно ломал себе голову — выяснить, кто это мог быть, можно было, только увидев их вблизи. Те тени, которые заметил щенок, были слишком далеко…

— Ну что, Черный? Пойдем в поход?

Так и не придумав щенку имени, я называл его всякий раз по-разному. То

Щеней, то Черным, то просто — собакой. Как-то не вязалось, с его добродушной физиономией, ни одна кличка — хотя он с готовностью окликался на любую. Но я понимал, что это все — не то… Называть его как-либо сурово — не получалось, а звать Дружком — и вовсе, глупо. Так он и оставался с кучей временных прозвищ, не имея ни одного постоянного.

После возвращения с того берега, где мне так удачно повезло упасть в яму, и не сломать при этом кости, мы несколько дней отдыхали. Едва я проснулся, после того, как мы, обессиленные и уставшие, повалились спать, как сразу потянулся к футляру. Я обладал оружием! Пусть, не современным, и не способным поражать как огнестрельное — но оружием, с которым чувствовал себя, если уж и не воином, то, по крайней мере, кем-то вроде него. В сторону ушли и копье, и топор — они не шли ни в какое сравнение с тем, что теперь висело у меня в изголовье.

Когда-то, в далекие, детские годы, я, насмотревшись исторических боевиков, изготовил себе самодельный лук. На мое счастье, упражнения с ним не закончились ничьими выбитыми глазами, или, еще более серьезными потерями.

Это увлечение продолжалось не очень долго — но приобретенные навыки, как ни странно, остались. Тогда я смастерил все сам — в том числе, и стрелы. Я долго не мог понять, как приделывать к ним наконечники, но, увидев в музее поржавевшие остатки, в не менее древнем колчане, догадался… Разумеется, настоящих мне отлить не удалось — я использовал обычные гвозди. Я плющил их слегка, отпиливал покороче и в таком виде вставлял в древко. Острие держалось и даже не выпадало после нескольких выстрелов. Но оно очень легко вынималось из мишени, так как не обладало нужными для того формами.

Сейчас этот вариант не годился. Кроме того, я хотел, чтобы мои стрелы были по настоящему убойными — так, что бы я мог поразить ими, действительно крупную цель. То, что звери не пустились за нами в погоню, еще ничего не значило. Рано или поздно, мы все равно должны были встретиться, и я желал быть готовым к этой встрече заблаговременно…

Детские ли навыки, или врожденный талант — но буквально с первых выстрелов, мои стрелы стали попадать в мишень. Если учесть, что дерево, служившее для этого, находилось на расстоянии тридцати шагов, а сам круг, вырезанный из нескольких сбитых досок, не превышал размеров крышки от большой кастрюли — это было неплохо. Для наконечников я вновь использовал гвозди — те самые, которые обнаружил в подсобке. Я пересчитал их — всех вместе, как ровных, так и слегка изогнутых, оказалось двести восемьдесят штук. Мне этого могло хватить надолго. Но, все же, это было не то. Мне нужны были более подходящие наконечники, способные не только пробить густой мех и толстую шкуру, но и удержаться в теле животного. Пока я мог рассчитывать только на то, что стрела, пущенная моей рукой, может пробить врага чуть ли не насквозь. В этом сомнений не возникало — они пробивали мишень, не то, что за тридцать — за пятьдесят шагов. Далее я не старался — не был уверен, в том, что попаду. Технология укрепления гвоздей, была такой же, как и с ножом на копье. Я вырезал в тростинке отверстие, вставлял гвоздь без шляпки, которую предварительно обрубал, все щедро намазывал клеем и заматывал тоненькой бечевой. Наконечник держался как влитый. Вместо перьев использовались жесткие кусочки пластика. На это пошло несколько ящиков, как раз отлитых из этого материала. Для самих же стрел — то же ящики, но уже из дощечек. Я выбирал самые длинные — нашлось несколько, вполне пригодных для изготовления древка. Из футляра, слегка его переделав, я смастерил колчан — теперь мои стрелы помещались в аккуратном хранилище и не путались при вынимании. Всего помещалось почти сорок штук. Вполне достаточно, чтобы держать на расстоянии любого, кто попытается покуситься на нас, или на наше имущество.

Если с луком все было ясно — я тренировался с утра до вечера, и очень быстро стал достигать неплохих результатов — то с мечом намного сложнее.

Он находился у меня на спине, и я легко мог выхватить его… и не более того. Нигде и никогда мне не приходилось учиться столь сложному делу, как фехтование. И уже, вряд ли, кто ни будь, мог меня этому научить. Но и оставлять такое замечательное оружие дома я не мог — одна только мысль, что оно со мной, уже наполняла меня уверенностью и уважением к самому себе. И все же — я старался, припоминая хоть какие ни будь приемы, проводить бой с тенью или воображаемым противником.

Большой топор был заменен маленьким — я решил не оставаться совсем без топора, так как тот всегда мог понадобиться при рубке дров в походе. Нести его было намного удобнее и легче. Кроме того, набив руку в метании, я легко мог всадить его почти с любого положения, во что угодно — как индейский томагавк. Остался дома и большой нож — хватало одного, более узкого и остро заточенного, висевшего у меня на груди. Теперь я совсем стал походить на варвара — одетый, словно по последней моде тех времен, и вооруженный, пожалуй, даже лучше, чем они. Брился я один раз в неделю, а то и реже. Скоблить быстро отраставшую щетину было трудно, да и нечем — одноразовые станки быстро выходили из строя, а заниматься этим в походах — не с руки. Но, когда я был дома, в подвале, то старался всегда иметь опрятный вид. Мне уже следовало чем-то заменить свою одежду — зимний вариант не годился, для более усиливающегося, весеннего тепла. Лучше всего, конечно, подошла бы кожа — но вот ее, как раз, на складе не было.

Среди множества различных, плотных и легких тканей, попадались всякие — от искусственного меха и до очень тонкого ситца. Все это было хорошо… если бы не отсутствие швейной машинки. Я с вздохом чинил порванные вещи, и мечтал о том, что, когда ни будь, все-таки отыщу склад готовой одежды.

Да, я полагал, что это уже весна — хотя, если считать по календарю — до нее оставался еще один месяц. Но уж больно все в округе, говорило о том что, то состояние, в котором находился город, как-то, не вяжется, с зимой… Мне не сиделось. Мы провели в подвале несколько суток — и я опять начал маяться в этих стенах, и искать выход своей энергии. Но отправляться больше на ту сторону я не хотел — не нарываться же самому на неприятности.

Я натянул возле наших тропинок несколько хитрых проволочек — и, если бы, кто ни будь, решился подойти незаметно, звон пустых банок поднял нас даже среди ночи. Но еще больше я полагался на чутье верного пса, и свое собственное, уже проверенное временем. Мне еще раз захотелось проверить, что же я видел на юге. Что это за скалы, или горы, просвечивали сквозь темные тучи на горизонте? Я не боялся заблудиться — со мной был пес, и теперь можно было отважиться на предприятие, которое раньше, заведомо, могло окончиться плохо. После того, как я прошелся вдоль русла реки, я примерно представлял себе расположение всего края — и нанес его на карту.