Чтение онлайн

— только громадная яма, где лежали останки раздавленных пассажиров и придавленные большими камнями вагоны. Там были еще живые — я услышал стоны и вздохи, не различимые мною ранее, пока я не встал у самого края провала.

А за ним — та часть платформы, попасть на которую я бы уже не смог никоим образом. Для этого необходимо было преодолеть эту пропасть. Но сделать это было невозможно…

— Мм…

Я глухо взвыл. Быть так близко к спасению — и опять оказаться обманутым!

Достав тряпки, которые я нес на себе все дорогу, я разложил костер, чтобы осмотреться получше. Едкий чад и гарь от сгораемого тряпья ударили в нос.

Она была пропитана чем-то, вроде масла или мазута и горела очень быстро.

Все было верно… То, что я успел разглядеть, не оставляло надежды. Станция была наполовину завалена, а провал не позволял мне проникнуть на вторую ее часть. Впрочем, попади я в нее, еще неизвестно, что бы мне это дало.

Пробраться сквозь валуны и согнутые страшным давлением, стальные опоры, было еще очень непросто… Было удивительно, как при этом сохранилась сама колея, по которой я вышел к станции.

Что ж… иного выхода нет. Тоскливо посмотрев на пропасть и на платформу, я повернулся и зашагал прочь. Весь, проделанный до сих пор путь, оказался бессмыслен… И я не знал — хватит ли теперь у меня сил, чтобы его повторить заново. Ведь я находился под землей уже не меньше — а может и больше — суток. Без еды, без воды, крайне ослабевший и покрытый множеством ноющих ран, которые мне нечем было даже перевязать. Спину и ноги ломило от усталости, живот скручивало спазмами и пить хотелось так, что сейчас я бы не раздумывая, прильнул даже к самой гнилой воде,… Что думает муравей, передвигающийся по своему муравейнику? Для него он столь же огромен, как это подземелье для меня. Но ему не нужны глаза — он знает свой муравейник, а вот я — нет. Был бы хотя бы свет. Я сорвал с себя рубашку, майку — все равно, было уже жарко и в них не было особенной нужды. Тот, стальной прут, я выбросил еще в колодце, и теперь мне пришлось шарить под ногами, в поисках чего-либо подходящего. На мое счастье, мне попался самый обыкновенный зонт — видимо, его забросило сюда во время обвала с платформы. Тут же были какие-то тряпки, и даже, кожаный портфель. Я вытряхнул его содержимое, надеясь, что в нем окажется, что ни будь съедобное, а еще более того — пригодная для питья жидкость! Но в нем были только бумаги. Намотав на зонт ткань из разорванной майки, я долго подпаливал ее с помощью листков и кое-как добился того, что он загорелся.

Факел вряд ли стал гореть долго — но для того чтобы попытаться обойти платформу с другой стороны могло и хватить. Ведь пути за станцией почти всегда имеют сквозные выходы друг на друга. Мое предположение оправдалось полностью. Прежде, чем факел угас, и я опять остался в кромешной тьме, я заметил проход и рванулся туда, ведомый все еще не совсем пропавшей надеждой. В проходе нога сорвалась, и характерный всплеск возвестил о том, что на это раз я уж утолю свою жажду! Что это была за вода, что в ней находилось — мне было все равно. А, напившись, я сразу услышал то, что заставило меня сразу обострить все мое внимание.

Крики. Впрочем, криками они лишь казались. Это были стоны. Стоны раздавленных и искалеченных, не имеющих сил выбраться из под завалов, людей… Каким-то образом, я, все-таки, вышел к другой станции метро — очевидно, они располагались очень близко друг к другу. И на этот раз здесь не оказалось ямы, отделяющей меня от платформы. Я просто почувствовал, что передо мной преграда, и протянул руки вперед. Это был поезд. Протиснувшись мимо него, я сразу убедился в том, что моя цель достигнута. Платформа была на месте, мне оставалось только ее преодолеть, чтобы по лестницам эскалатора выйти наверх. Подтянувшись, я взобрался на нее и почти сразу наткнулся, на тело человека… Я глубоко вздохнул, и, пересиливая себя, опять опустился на колени. Второй раз за этот день мне нужно было обыскать труп — но иного выхода просто не было. Мои спички были практически израсходованы, а у него могло оказаться или то, или другое. Зажигалка, например… А свет был мне необходим, и именно на этом этапе. Ощупав его, я понял, что это мужчина, и мои надежды на удачу возросли. Не колеблясь более, я стал рыскать по его карманам и, о радость! Мои пальцы наткнулись на миниатюрный фонарик. Руки у меня задрожали, и я несколько секунд просидел в неподвижности, не решаясь его зажечь. Потом, проведя по высохшему небу языком, я вытащил его и надавил кнопку…

Очень узкий, почти ничего не освещающий, лучик уперся в мраморный пол и мои глаза, успевшие отвыкнуть от света, сумели разглядеть все так, как если бы это был мощный прожектор.

У того, кто лежал передо мной, отсутствовала половина черепа. Вся поверхность платформы была залита кровью, успевшей побуреть и покрыться усеявшей все пылью. Я направил фонарик по сторонам. Всюду, куда достигал луч, виднелись большие куски камней. Порода, вывалившаяся со своих мест, оборванные крепежи, скрученное железо, сплошные завалы в которых торчали скрюченные в последней попытке вырваться, руки… Почти весь поезд, возле которого я оказался, был погребен под обрушившейся кровлей. Я направил фонарик вверх и увидел высокий, неровный свод, покрытый многочисленными змейками трещин. Достаточно было малейшего толчка, чтобы сверху понеслась, сокрушая все, многотонная махина…

Хриплый крик вырвался откуда-то, совсем рядом, и я, вздрогнув от неожиданности, осветил вагон. В нем не уцелело ни одного окна. Все они были выбиты и во многих застряли раздавленные тела. Чье-то безумное лицо вдруг выглянуло из ближайшего окна, и я чуть не выронил фонарик, когда его увидел. Он снова закричал и его крик унесся вверх, отразившись несколько раз эхом от свода. Мгновенно, не осознавая еще зачем, я бросился от края платформы прочь и упал под уцелевшую колонну. И тотчас что-то ухнуло наверху, раздался грохот, и шум падающих камней… Я осветил поезд. То место, где находился безумец, было полностью закрыто упавшей с высоты породой, а вновь взметнувшаяся пыль не позволила рассмотреть что-либо более подробно. На ощупь — свет от фонарика мало помогал — я добрался до того места, где, по всем признакам, должен был находиться подъем. Если бы я не придерживался постоянно стены руками и не делал каждый шаг со всей возможной осторожностью — на этом, мое путешествие закончилось… Вместо лестницы нога соскользнула в пустоту, и я замер в недвижимости. Я отвел ее назад и присев, направил луч вниз. Передо мной вновь зияла яма, достаточно глубокая, чтобы преодолеть ее с наскока. На ее дне, вперемежку с обрывками механизмов, во множестве лежали людские тела. Видимо, они пытались убежать со станции и в темноте не увидели, как проваливаются в пропасть. Из ямы доносились стоны и хрипы. Но я не мог им помочь…

Света моего, более чем скромного фонарика, не хватало, чтобы рассмотреть все перед собой и по сторонам. Зачем его обладатель вообще носил с собой?

Но и по увиденному, я мог составить общую картину. Платформа была вся завалена, и, как таковая, уже не существовала. Надеяться, что где-то будет иначе, не приходилось. Мне предстояло выбираться здесь и нигде более — до другой станции я бы, просто, не смог дойти. Да и не решился бы, представив себе, что мне вновь придется идти изнуряющие километры в темноте, поминутно рискуя сломать себе ноги и шею. Мощные подвижки земной поверхности сказались и здесь. Результат — не выдержавшие колоссальной нагрузки стальные балки, рухнувшие вниз, а вместе с ними и куски породы.

Если кто и уцелел в первые минуты — он уже или выбрался отсюда, или, попал в эту яму и теперь медленно умирал внизу… Старясь не слушать стонов, я повернул в другую сторону. Было невыносимо оставлять людей так, но я не имел даже веревки, чтобы к ним спуститься, а если бы и имел — то что бы это изменило? Не имея ни бинтов, чтобы сделать перевязку, ни уколов, чтобы снять боль, ни сил, чтобы вытащить их оттуда…

Я мог лишь поражаться тому, что подобное не случилось со всем тоннелем.

Будь такое везде — добраться сюда не смог бы даже хорошо экипированный отряд спасателей. А я вовсе не относил себя к последним — хотя, когда-то, даже работал таковым, в другом городе. Но все это было давно… Я осветил тот край, где был подъем наверх. Жуткая маска смерти заставила меня сразу отвести лучик в сторону. Потом, поняв, что видеть подобное мне придется еще не раз, я вернул его обратно. Человек висел нанизанный на какой-то штырь, словно насекомое. Наверно, он падал с высоты, а это говорило о том, что там, выше, все обстоит примерно так же, как и внизу. По лицу мертвеца было понятно, что он еще какое-то время понимал, что с ним случилось, прежде чем смерть окончательно не завладела его сознанием… Трупов хватало на всем протяжении платформы. Скорее всего, я попал, куда-то, на одну из центральных станций. Но, возможно, что я и ошибся — рассмотреть что-либо более подробно у меня не было никакой возможности. Время, когда все началось, было самое оживленное — по части людских передвижений. Если то, что я видел только здесь, соответствовало тому, что могло происходить практически на каждой из многочисленных платформ метрополитена — то только под землей погибших могло быть не менее миллиона… Плюс количество внезапно остановившихся поездов, в которых людей было еще больше. Они, как и я, тоже должны были искать выход, и то, что я не встретил никого, пока шел сюда, как-то не укладывалось у меня в голове. Может быть, того времени, которое я провалялся без сознания а потом потратил на то, чтобы спуститься в туннели метро, им хватило, чтобы выйти наружу? К тому кладбищу, в которое превратился город наверху, добавилось и это, очень мало ему уступающее по численности погибших. И еще неизвестно, где было страшнее…

На время, погасив фонарь, я стал принимать решение. Как же выбраться отсюда? У станции был второй выход — остался ли он свободен? Смогу ли я по нему выйти наверх? Чтобы узнать ответ, мне предстояло пробраться на расстоянии около ста метров сквозь угрожающие завалы, практически по телам. И в любую секунду сверху могли упасть камни. Или же — искать другую станцию метро. И то и другое повергало меня в трепет — сколько же можно участвовать в этом марафоне? И там, и там — почти тупик. Гримаса судьбы, неоднократно дающая мне шанс и так же часто отбирающая его обратно… В трудные минуты во многих людях появляется что-то, что делает их жесткими и твердыми, словно стержень. И это помогает им преодолевать в первую очередь самих себя. Других же — гнет и ломает… Наверное, я все-таки был ближе к первым, хотя сам себя не считал сделанным из камня. Я прошептал:

— Я все равно вырвусь! Все равно!

Я так долго молчал, что от звука собственного голоса вздрогнул — вдруг, кто отзовется? Но в ответ были лишь стоны, глухие и мучительные…

Итак, оставалось два пути. Или здесь, каким-то образом преодолев эту яму.

Или там — куда еще предстояло добраться. Не могло же быть так, что такая же яма ждет меня и возле второго выхода. Случись такое — это уже стало бы совсем издевкой, усмешкой над всеми моими стремлениями к свободе, словно я был мышкой, с которой кто-то забавляется и заставляет ее метаться по бесконечному лабиринту. Но я не мышь! Я человек!

Ответом мне было молчание — я и не заметил, как произнес свои мысли вслух.

Пыль, поднявшаяся при падении породы, густо усеяла и мое тело. Теперь, когда я был без одежды, я сразу стал замечать все острые грани камней.

Приходилось чаще просто ползти и протискиваться сквозь загромождения из упавших перекрытий и валунов. Я то спускался по ним, то вновь поднимался, опять полз — и, сосредоточившись на том, чтобы достичь выхода, не заметил, как приблизился к нему вплотную.

Я осветил фонариком эскалатор и замер в полном отчаянии. Выход здесь был еще более недоступен, чем первый. Похоже, эта часть станции, как раз оказалась по ходу той, ужасной, воздушной волны, возникшей вслед за появлением ядерного гриба. И, в итоге, чуть ли не до самого низа эскалатора, весь подъем наверх был наглухо забит всем, что ветер смог поднять и швырнуть сюда, со всей своей сумасшедшей силой. Я увидел даже вывернутую штопором машину, а так же сплющенный киоск, несколько чугунных скамеек… пробраться сквозь эту мешанину было просто нереально. Оставалось только возвращаться обратно, к яме, и уже там думать, как ее преодолеть.