Чтение онлайн

– Мне кажется, - вмешался в разговор Шмидт, - что вы очень и очень скоро начнете скучать по России. Поверьте, кому-кому, а нам, морякам, ностальгия, эта болезнь тоски по родным краям, очень даже хорошо знакома.

– О, нет!
– улыбнулся Лаврентьев.
– Я, господа, этой болезни не подвержен. Кстати, - он вдруг резко переменил тему беседы.
– Я слышал, что вы увели пароход из Владивостока, чтобы не сдавать его Меркуловым. Скажу прямо: в душе я одобряю ваш поступок - какой, к чертовой матери, из нечесаного купчины премьер-министр? Но вот относительно разумности... Вы, если я не ошибаюсь, намерены сдать судно большевикам?

Увидев молчаливый утвердительный кивок Шмидта, Лаврентьев вскочил и пару раз прошелся по крохотной каюте взад-вперед:

– Но, господа, рано или поздно большевики потерпят крах! Неужели вам импонирует мысль о том, что вы будете повешены на одной виселице с ними? Простите меня за прямоту, но...

Грюнфильд, явно недовольный наметившимся направлением разговора, попытался разрядить возникшее напряжение шуткой:

– Отчасти вы правы, Алексей Алексеевич. Приходиться надеяться только на то, что большевики рухнут уже тогда, когда нас с вами н свете не будет... А вообще-то мы находимся сейчас между Сциллой и Харибдой. Но лавируем, как видите!

– Я уверен, - упрямо крутнул головой Лаврентьев, - что вам придется вернуться во Владивосток. Я слышал от весьма и весьма компетентных людей, что вам не будут отпускать здесь ни угля, ни продовольствия, ни даже воды. Как будете жить без всего этого?

И тут вдруг встрепенулся до сих пор хранивший тяжелое молчание Копкевич. Он снова застегнул только что расстегнутые крючки на воротнике кителя и, равнодушно глядя в иллюминатор, сказал, ни к кому особенно не обращаясь:

– Если господа позволят, я расскажу им от котенке. Не притчу, а самую чистую и святую правду.

– Простите?!
– изумился Лаврентьев.

– О котенке, - хмуро, как, впрочем, всегда, подтвердил свои слова Копкевич.
– Я не оговорился, господа. Я видел этого самого котенка на одной китайской шхуне с год тому назад. Я ходил тогда на "Колыме", и судьба уже забрасывала меня в Печжили, так что в этих местах нахожусь не впервые. Так вот: пригласил меня капитан этой шхуны к себе в гости. Между прочим, у него очень интересное имя - его зовут Роберт Бернс...

– Восхитительно!
– захлопала в ладоши Виктория.
– Он, конечно же, тоже пишет стихи?

– Нет, сударыня, - едва заметно улыбнувшись, ответил помощник капитана.
– Он терпеть не может стихов вообще, и я подозреваю, что он никогда не слышивал о своем знаменитом однофамильце. Он сам англичанин, а командует китайской шхуной. Известно ведь, что нет на свете моряков хуже китайцев. Их правительство сознает это и берет капитанами на свои суда только иностранцев. Но мы несколько отвлеклись... Так вот, у этого самого Бернса на борту я и увидел котенка. Худой такой, ободранный, еле лапы волочит. "А ну его!
– отвечает мне Бернс.
– Я вообще-то давал команду, чтобы кормили, но так уж китайцы устроены: никогда не бросят куска кошке или собаке. Привыкли постоянно голодать сами, поэтому и традиция у них такая выработалась". Китайцы слышали наш разговор, головами даже закивали, языками защелкали. "Чуфан, - говорят, - надо!" Кормить, значит, надо. Ну, думаю, поняли они, что к чему. Так и ушел я тогда со шхуны "Мари Аз". А вот вчера снова увидел ее на рейде по соседству с нами. Вспомнил Бернса, как он там!? И решил смотаться к нему. Жив, оказался, вполне здоров и счастлив. С распростертыми объятиями меня встретил: "Мистер Копкевич, как тесен мир под луной и солнцем!.." И опять увидел я у него на палубе ободранного и захудалого кота - того самого, год назад бывшего котенком. Словом, не буду вас утомлять, но повторилась прошлогодняя история слово в слово. Опять китайцы головами кивали: "Чуфан, чуфан надо!" Забрал я, короче говоря, этого несчастного кота на "Ставрополь". Матросы его сразу же Васькой прозвали. Паете ему из какх-то секретных запасов сухого молока навел даже. Посмотрите, через неделю раскормят так, что шерсть блестеть будет. Ходит по палубе, мурлычет...

– О, - вздохнул Лаврентьев, - щедрость русских не присуща другим народам мира - это чисто национальная черта. Но, в сущности, с какой целью вы поведали нам эту историю, господин Копкевич? Где мораль, которой я пока что не вижу?

– И напрасно не видите!
– усмехнулся помощник.
– Я рассказал вам эту историю, господин Лаврентьев, к тому, что сейчас все мы, здесь с вами находящиеся, как раз и напоминаем того самого подыхающего котенка. Но ведь дело-то это временное. Кто знает, как повернутся колеса на колеснице Фортуны? Не исключено ведь, что по прошествии времени и у нас шерсть на боках залоснится? Как сейчас у вас, к примеру?

Лаврентьев косо усмехнулся.

– Ну уж что касается вас, - с едва заметным раздражением в голосе ответил он, - то вы, господа, напоминаете мне совсем другого кота. С вашего позволения, я расскажу вам о случае, коему сам был свидетелем. Происходило это в Москве, года три назад, весною. Проходя по Тверскому, заметил я толпу людей у трамвайной линии. Ну, разумеется, тоже полюбопытствовал, подошел. И увидел, господа, странное зрелище, в кое не поверил бы, не окажись его очевидцем! Искусанная собаками, ободранная, еле волочащая лапы кошка сидела на рельсе и смотрела на приближающийся трамвай. А тот - ближе, ближе... Кто-то не выдержал - выхватил кошку из-под самых колес. А она посмотрела на своего спасителя странными глазами, да и снова ползком, ползком - да на тот же рельс, дожидаться следующего трамвая. И тогда я понял: это же самоубийство на наших глазах свершается! Вы понимаете меня, господа, - самоубийство!

– Ну, - спросил Копкевич небрежно, - и свершилось?

– свершилось, господа, - трагическим голосом ответил гость, - свершилось...

Наступило неловкое молчание, которое вновь рискнул нарушить тот же Копкевич.

– Кстати, Генрих Иванович, - по-деловому обратился он к капитану.
– Суточную норму воды я сегодня сократил до одного литра на человека. Боюсь, что скорое нам придется налаживать перегонку морской воды - иного выхода не вижу. Барометр держится высоко, дождей, видимо, не предвидится.

Он встал и, сдержанно поклонившись замолкшим и погрустневшим гостям, непривычно для них сутулясь, вышел из капитанской каюты.

На палубе в окружении матросов Копкевич увидел старого знакомого - китайца Биня, прозванного Борей.

Матросы, завидев помощника, расступились, и Копкевич остался лицом к лицу с гостем. Впрочем, "лицом к лицу" - это не совсем верно: китаец был почти на две головы ниже русского. Он испуганно смотрел на важного господина в белоснежном кителе, ожидая, наверное, от него какой-нибудь пакости. Но, к его удивлению, помощник капитана повернулся сначала к боцману:

– У нас в трюме есть спички?

– Ящиков тридцать наберется, - неуверенно ответил Москаленко.
– Но, конечно, посчитать можно.

– Вот и посчитайте, - распорядился Копкевич.
– И обязательно доложите мне.

Он повернулся к гостю и, призвав на помощь все свои познания в китайском языке, мешая его с английскими словами и фразами, сказал:

– Воды, Боря, надо... Ветер... Понимаешь, вода? Ты нам - бочку воды. Мы тебе - коробок спичек. Вода - спички. Спички - вода. Понимаешь, Боря?

Для вящей убедительности он извлек из кармана коробок серных спичек:

– Я тебе спички, вот эти. А ты мне - бочку воды. Понимаешь?

Ровно через час, провожая с левого борта Лаврентьева, Грюнфильд с удивлением увидел, что с правого ведется активная погрузка пустых бочек из-под воды в утлые китайские джонки: Бинь сразу же нашел себе несколько добровольных помощников, желающих получить в награду за свой труд столь дефицитные спички.

Грюнфильд хотел было поинтересоваться причинами погрузки, но, заметив в непосредственной близости долговязую фигуру Копкевича, молча спустился к себе: первый помощник самолюбив, может обидеться из-за пустяка, усмотреть в этом пустяке подрыв авторитета или ущемление его власти...