Чтение онлайн

Кира терпеливо ждала, пока мать выговорится.

— Он разбил мне сердце! Всю душу измотал! Я теперь никому не верю. Что мне делать?

Кира стояла с телефонной трубкой в темной прихожей и ногтем отколупывала со стены вековые наросты.

— Кисель бу-ушь, миленька? — спросила ковыляющая из кухни баба Зина.

— Он занял у меня деньги и исчез, — всхлипывала мать. — Что мне делать? Где его искать?

Кира с телефоном в руках подошла к окну на кухне. На лавочке сидели Лерыч с Генкой, пили пиво.

— А как ты мой номер узнала? — спросила Кира, вглядываясь в окно.

— Наташке твоей позвонила.

Генка увидел Киру в окне и призывно помахал.

— Ладно. Не грусти. Все образуется, — сказала Кира, потому что надо было что-то сказать. * * *

Кира помнила, как ее молоканская бабка, ругаясь, кричала на мать, что та, мол, не мать, а черт знает что. Что только такая извергиня могла дитю димедрол на ночь давать, а сама по дискотекам шляться. Что мозгов у нее нет и надо было еще тогда ее сраную башку оторвать да выбросить. Но пожалели дуру. Поскольку мать все-таки.

Еще Кира помнила, как мать просила ее не рассказывать отцу о том, что Коля приходил. И Кира молчала. Это был их общий секрет, и нельзя было проговориться.

После Коли был Петя. А уже после Пети, для полного счастья — Нугзар.

Было еще другое. Страшное. Но Кира не разрешала себе думать об этом, и со временем оно перестало существовать.

Только по ночам демоны из вязкой памяти пробивались сквозь круг, старательно очерченный Кирой. И тогда в темных, тягучих, мутных снах являлся он. * * *

— Сядь ниже, — просил он, когда машина трогалась.

И Кира сползала вниз, чтобы ее не было видно из чужих автомобильных окон.

— Еще ниже.

Одной рукой он вел машину на небольшой скорости, а другой — приподнимал ей юбку. Эти мерзкие пальцы, толстые, жирные, скользкие как черви, касались ее, пытались пролезть глубже. Вот они уже копошатся в ней.

— Пойдем сегодня на карусели? — призывно нашептывал он. — Мама нас отпустит.

Дыхание его было густым и вязким, как огненная река.

Он подносил пальцы к своему сальному носу, жадно вдыхал запах и звучно выдыхал, и, казалось, из ноздрей его вот-вот выстрелят две огненные струи.

— Ты не мылась сегодня, малышка? Признайся, не мылась?

Кира просыпалась от собственного крика: «Как она могла? Как она могла со мной так?! Я же была ребенком! Ее ребенком!» 14

К бабе Зине захаживал в гости Василий Иваныч. И старушка перед его приходом долго и старательно мылась в тазике. Иногда звала Киру.

— Подсоби мне, миленька, полей на меня.

Кира лила воду из ковшика. Старушка сидела на табуретке и, наклонившись над тазом, полоскала свою седую копну.

— А спину потрешь? Не погребуешь?

Кира намыливала истерзанную мочалку. Бабушка, кряхтя, пересаживалась в таз.

— Шибче! Шибче! — не унималась бабуся.

Кира изо всех сил драила старушкину спину, древнюю, как ее мочалка. Бабулька охала так, что казалось, сейчас испустит дух. Коты тревожно шевелили ушами.

— Блестит уже спина, баба Зин.

— Ну, добро, добро! Теперь давай чай пить.

Они пили чай, и баба Зина рассказывала о своей молодости. О том, как эти дома немцы пленные строили. И ей немчик понравился. Дюже красив был. И лицо доброе. В жись не скажешь, что фашист. Она ему раз картохи в подоле нанесла, а мать ее за это высекла. Дома жрать неча, а она, стоумовая, гляди че удумала. * * *

Василий Иваныч приходил в чистой рубашке. Приглаживал свои идеально зачесанные седые волосы. Они садились на кухне, выпивали пару рюмочек и пели песни. Пряди у него выбивались, голос становился громче.

Эх, дороги,

Пыль да туман,

Холода, тревоги

Да степной бурьян…

Баба Зина в нарядной цветастой блузе старательно подпевала, слегка покачивая головой и водя плечами. У нее был красивый звонкий голос.

«Как же так? Выглядит как бабка, а поет как молодая», — удивлялась Кира.

— Когда ж ты ко мне переедешь? — спросил раз дед, приглаживая свои волосы. — Сколько лет уж жду.

— И жди. Значит, доля твоя такая — ждать.

— Вот те раз!

— Вот те два.

— Зинаида? Что ж ты надо мной измываешься?

— Неча было на Лариске жениться.

— Сколько лет уж… а все одно. Умерли уж все. И моя, и твой.

— Все! Наговорились! Наливай давай, стоумовый. Ишь, че удумал! Что ж, у меня гордости совсем нет? И вообще, у меня тут вон коты… и Кирка… Наливай давай!

— Коты у нее… и Кирка, — бурчал дед, разливая водку по стопкам. 15

— Кирочка, рибонька, как ты там?

— Бабуль, я нормально.

— А-а?

— Нормально, — громко повторила в телефонную трубку Кира.

В кабинке было душно, и Кира расстегнула молнию куртки.

— Тебе денег передать?

— Не помешало б.

— Хорошо, я найду с кем передать. А почему ты живешь не пойми с кем, детонька?

— Папа уехал. У него проблемы.

— У него всегда проблемы. Это человек такой.

— Бабуль…

— Ну что «бабуль»?

— Ты хочешь сказать, твоя дочь лучше?

— Ой, не сыпь мне соль на рану. Она еще та идиетка.

— Вот именно.

— Осталась одна минута, — сообщила телефонистка.

— Кирочка, может, ко мне переедешь? Возможности есть. Раз твоя мать по матери еврейка, значит, ты тоже по матери еврейка. Детонька, послушай, тут в Израиле молодым помогают. Корзину дают. Это деньги на первое время. Устроишься. Будешь у меня жить. Ну что ты как бездомная… А еще мне немцы, эти идиеты, за холокост доплачивают. Каждый год. Неплохо выходит. Я их не трачу. Коплю. Приезжай, детонька, мы тут с тобой заживем. Ты замуж выйдешь, пупсика родишь, я за ним смотреть буду. Песни петь…

— Бабуль, я учусь.