Чтение онлайн

— Тебе жаль ее?

— Хрен его знает…

Они сидели в столовой библиотеки и ели винегрет. Наташа помогала себе небольшим кусочком ржаного хлеба загребать овощи на вилку.

— Знаешь, она, когда трезвая бывала, гордилась мной всегда. Она ж необразованная. А на меня смотрела и подружайкам своим важно так говорила, глядите, мол, какая Наташка у меня выросла. Хоть и не она растила. А все же приятно ей было. Нигде, говорила она, Наташка моя не пропадет. Думаю, любит она меня по-своему. Как может, так и любит. Любилка у нее маленькая, понимаешь.

Наташа доела, вытерла салфеткой малиновые от свеклы губы, потянулась к стопке книг и, взяв одну из них, стала рассматривать.

— Сартр… угу… интересненько… «Тошнота»… Название неаппетитное какое-то. Ты читала?

— Пыталась.

— Ну и как?

— Соответствует названию.

— А это что? — Наташа взяла вторую книжку из стопки.

— Камю, — ответила Кира, — «Чума».

— Чума, в смысле классная или говно?

— Название такое — «Чума».

Наташа нехотя полистала книгу.

— Они вдвоем, что ли, названия придумывали?

— Кто?

— Сартр с Камю?

— История умалчивает, — ответила Кира, вставая из-за стола. — Ты щас куда?

— К матери.

— А я домой. Мне сегодня в сад не надо. Вздремну пару часов.

— Как ты там вообще? — спросила Наташа, рассматривая себя в зеркальце пудреницы. — Я бы не смогла по ночам работать, а потом на лекции переться.

— Вот и я не могу, — сказала Кира и сгребла книги. Она затолкала их в матерчатую продуктовую сетку. Ни один пакет не выдерживал такой тяжести. 22

Падал снег. В куртешке, надетой на толстый свитер, в дареных шерстяных рейтузах Кира шла пешком в ларек. Баба Зина одолжила пуховый платок. Она долго рассказывала, как купила его в Ельце в те счастливые времена, когда еще хорошо видела и ездила к сестре на поезде. Подробно рассказывала, как торговалась с теткой, продававшей возле вагонов платки и всякое барахло. Та, поди, на бабке хотела нажиться, но баба Зина, не лыком шита, спуску тетке не дала. Вытащила деньги, давая понять, что уже почти готова купить, но, поторговавшись и не получив свою цену, ушла в вагон. А через некоторое время вернулась, прогуливалась вдоль вагона туда-сюда. И когда поезд свистнул и проводница из тамбура замахала руками, тетка наконец сломалась и уступила платок почти задаром несгибаемой бабе Зине. И теперь она торжественно вручила платок Кире, как боевое знамя, со словами «Чего уж там, носи пока. Не зря ж я его покупала, а то дома сижу, а добро пропадает».

«Томбэ ля неже», — звучало у Киры в голове. Она не знала французского языка, но помнила слова этой песни. Выучила в детстве, как бессмысленную скороговорку. На старом проигрывателе крутилась, потрескивая, пластинка, и непонятным образом слова, бывшие сплошной тарабарщиной, обрели свой, только ей понятный смысл. А позже она узнала, что означают эти два слова «томбэ ля неже», остальное было неважно. Наверняка песня была о любви. О чем же еще?

Она не видела Генку уже неделю. Проходила медленно через двор, заходила в подъезд, поднималась на второй этаж, не спеша открывала дверь. Может, в смену работает. На душе было неуютно. А чего она хотела? Не должен же он тут ходить — ее сторожить. А с другой стороны, грустно оставаться совсем одной. Да и неловко как-то вышло. Он от всей души, а она… Сходить к нему, что ли? А с другой стороны — чего ходить? Ему-то не разговоры на завалинке нужны. Почему все так сложно? * * *

С приближением ночи количество покупателей увеличивалось, и разнообразие их запросов тоже росло. Попадались настоящие привереды, которым нужно было пятнадцать бутылок разного пива и к нему невероятное количество всяческих закусок. Голова шла кругом. Кира пыталась все запомнить. Бубнила себе под нос. Лечо слева на полке. Огурцы соленые под прилавком. Рыба вяленая в углу в ящике. Семечки. Где были семечки? А чипсы где?

— Девушка, побыстрее! Такси ждет! — кричал покупатель.

Кира составляла бумажные подсказочки с названиями товаров. Но все равно путалась и забывала. Подсказочки терялись. Легче выучить английский. Она, знавшая сотни стихов наизусть, не может запомнить, где что лежит и что сколько стоит.

— Девушка, мне леща вяленого. Нет, это копченый, а мне вяленый нужен. Ты че, не врубаешься?

Она точно знала, как выглядели Мариенгоф, Шершеневич, Кусиков и другие имажинисты, не говоря уже о Есенине. Она знала, чем имажинисты отличались от акмеистов, а акмеисты, в свою очередь, от символистов, а ведь были еще и футуристы. И про них она тоже все знала. Но она не знала, чем отличается вяленый лещ от копченого. Она догадывалась, что одного из них вялили, а другого — коптили. Но как определить на глаз столь незначительную разницу при тусклом освещении?

— Ты че копаешься, е-мое? Скоро футбол начнется!.. На кой брать таких тупорылых на работу? Жека, — нетрезвый мужик обратился к рядом стоящему другу, — она ни хрена не соображает… Эй, ты… — мужик искал подходящее слово. — Чудо-юдо, ты по-русски понимаешь?

Кира не успела ответить. Она, согнувшись в три погибели, нервно перебирала ящики с рыбой. Вобла — тут, чехонь — тут. Где эти чертов вяленый лещ? То есть копченый. Она всегда была медлительной и немного в себе, а тут так вообще — ступор какой-то напал.

— Да ну ее! Пошли в другой ларек. Глупая какая-то.

Один потянул за рукав другого, и они поспешили к следующему окошку.

Покупатели шли один за другим. Кира жалела, что у нее две руки, а не четыре. До некоторых полок она не дотягивалась, приходилось вставать на ящик. Не было времени выдохнуть. Мелькали лица, деньги, товары. Она бормотала себе под нос только что полученный заказ, потому что через секунду могла забыть, о чем ее попросили. Нужно быстро посчитать деньги, дать сдачу. Не то чтобы у нее плохо с математикой, но к такой ежесекундной многозадачности она была не готова. «Девушка, девушка, девушка…» — звучало непрерывно. У ларька образовалась очередь. «Да че она там копошится?» — возмущались в хвосте очереди. «Да кого они там вообще берут на работу?» И в какой-то момент у Киры закружилась голова. Все вокруг поплыло. Она пыталась разглядеть купюры, монеты, сосчитать в уме, но ничего не выходило. Лица слились в одно большое серое пятно, звуки стали нечеткими и звучащими откуда-то издалека. Слабеющей рукой Кира закрыла окошко, на котором скотчем была приклеена надпись «закрыто», и рухнула на ящик, стоящий рядом.

Она слышала сквозь гул в ушах, как в окошко нетерпеливо барабанили. Пусть барабанят. Плевать. Пусть они все там умрут от жажды, похмелья и никотиновой недостаточности. Пусть подавятся костями вяленого леща. Или копченого. Все равно. Пусть захлебнутся водкой. Кира дрожащими от слабости руками силилась расстегнуть молнию на куртке. Молния не поддавалась. Ее бросило в холодный пот, и на какое-то время она потеряла сознание. * * *

Тофик открыл дверь ларька своим ключом. Где она? Куда подевалась эта пигалица? Он огляделся. Под старым дырявым одеялом на ящике полулежала Кира. Он потормошил ее рукой.

— Bu n?di? [6] На нее посмотри, э-э-э! — возмутился Тофик. — Почему ты лежищ тут, когда там столко народа?

Он сделал шаг и чуть не упал.

— Ай, бала! Рыбу разбросала. Что с тобой? Ты щто, пьяный, щто ли? — Тофик нагнулся над Кирой, пытаясь унюхать запах алкоголя. — Вставай, да-а-а!

В окошко опять забарабанили.

— Щас, да-а, щас! Э-э-э, на них посмотри, какой нэтэрпэливый. Трубы горят, щто ли?

Кира с трудом встала на ноги. Ее пошатывало.

Тофик вгляделся в ее лицо.