Чтение онлайн

— Хочешь, я в другой комнате лягу?

— А мать?

— Расстроится. Решит, что поругались, и наутро огреет меня скалкой. — Он налил себе и ей водки. — Может, вальтом лечь?

Оба выпили и одновременно закурили.

— Но я двинуть ногой могу, — прибавил он, — так, что мало не покажется.

Лица у них были серьезные, будто решали они сложную задачу и никак не могли решить. * * *

В спальне стояла большая железная кровать. На ней пирамидой возвышались подушки, накрытые тюлевой накидкой. На стене в углу висели иконы.

Луна светила так сильно, что лампу не включали.

Легли вместе. Просто разделись и легли. И долгое время лежали не дыша. Каждый думал о своем. А позже, когда мысли уже не разбегались, наскакивая друг на друга, и дыхание стало ровным, обнялись и заснули. А луна, шнырявшая за окнами, закатилась в подпол. И только Зоя Викторовна, размышлявшая, верно ли она поступила, что опару на молоке поставила, удивлялась тому, как подозрительно тихо в дальней спальне, и не знала, радоваться этому или огорчаться. 18

Когда Кира проснулась, солнце, раздвигая цветастые шторки, нагло лезло в окно, так что пришлось зажмуриться. Сережи не было. В доме стояла тишина. Куда все подевались?

Лежала она на мягких перинах и вспоминала о том, как месяц назад блуждала в темноте, без помощи, без надежды. А теперь вдруг жизнь наполнилась светом, как эта комната. Солнце везде! * * *

— Я не храпел?

— Нет.

— Не брыкался?

— Нет. А я?

— Ты-то? Пичужка малая, под мышку запихнешь, и не видать.

И вроде бы не было ничего особенного в его простых словах, а все же тепло делалось, и свет шел, и хотелось жмуриться, как от солнца.

Он сидел на краю кровати, гладил ее по волосам, перебирал кудри, наматывал на палец.

— Вот ведь как же мало человеку надо для счастья. А мы ж все как та старуха с ее гребаным корытом. Все мало нам.

За окном послышалось поскуливание собаки.

— Псина заждалась. Вставай. На лошади тебя покатаю. Как царевну. Ты же именинница сегодня. * * *

За этот день так много всего было, что, прожив его, Кира чувствовала, что прожила жизнь.

Ходили в гости к пчеловоду Ивану Иванычу, пробовали майский мед и рассуждали о том, чем гречишный мед лучше липового и что такое диастаза.

Иван Иванович в своей шляпе похожий был на старичка-боровичка, беспрестанно улыбался и говорил нарочито громко:

— Ох, Сережка, ты и чертяка!

А потом шепотом, но так, что Кира слышала:

— Девка нерусская, я похляжу?

— Да русская, русская, — отмахивался Сергей.

— Ну-ну, я и хаварю, — качал головой пчеловод, — курчавая только больно.

А потом подмигивал Кире:

— Волковская порода. Берегись его, девка! * * *

Ходили на могилы. Кира слушала истории. Много историй. И снова люди прорастали. Водили вокруг нее хороводы. И тетка Маша, и баба Саня, баба Ликаня, дед Афиноген и еще, и еще. Садились в круг и гутарили.

Могилы, поросшие степным сорняком. Свежевыкрашенные оградки. Выцветшие лица на овальных выпуклых фотографиях. Неужели они все умерли? Да вот же они. В этом здоровяке с коротко стриженным затылком. Слышно, как говорит он их языком, сыплет шутками. И в эту минуту Кира вдруг поняла. Никто не умирает! Нет! Жизнь, как вода, обкатывает людей, превращает в камешки-голыши, а другие люди укладывают их в сундук и берут с собой в дальнее плавание. Навсегда. * * *

Сережа ходил по знакомым, а Кира с Зоей Викторовной сидели во дворе, лузгали семечки.

— За девку он вступился. Драка была. А он влез. А рука у него видала какая? А потом подруга девкина подбежала, шалашовка еще та, и двое дружков подоспели. А Сережа там всех уложил. А одного покалечил. Хорошенько так. Ему тогда уж восемнадцать было, а остальным еще не было. Вот он по полной и получил. Андроповские времена. Тогда не церемонились. Если кто с работы ушел или днем кого в магазине застукали, так зараз сажали. За тунеядство. Слыхала? А сейчас вон гляди, — Зоя Викторовна обвела рукой вокруг, — полстаницы бока отлеживает — и ничего. А тогда так вот было. За спекуляцию сажали. А сейчас все, вон, торгують — и ничего.

Пес Рэмбо сидел рядом у лавочки, прислушивался и пытался понять. Куры и утки, совсем потерявшие совесть, шныряли туда-сюда и отвлекали его от интересного разговора.

Зоя Викторовна поднесла сковороду с семечками Кире, та зачерпнула горсть.

Зоя Викторовна раскусывала семечки, глядя куда-то вдаль, будто именно там и крылась разгадка трагедии ее семьи.

— Мы уж судье и восемьсот рублей, и норковую шапку отнесли. А девкам — женам пострадавших — серьги золотые. Но не вышло ничего. Покалеченный был братом следователя. И она, сестрица его, состряпала дело.

Зоя Викторовна придвинулась к Кире, взяла ее под локоть и, оглядевшись по сторонам, прошептала ей на ухо:

— Тогда давали от двух до восьми, покушение на убийство, а сейчас, мне сосед хаварил, это мелкое хулиганство. Видала? И сидело мое дите с ворами и убийцами. Вот тебе и судьба.

И, снова принявшись за семечки, добавила:

— А уж когда вышел он, мы его не узнали. Другой человек. Не мой Сереженька. Все понятия у него какие-то. Друзья-товарищи. Девки одна другой краше. Но мне-то сразу видать, что все они, прости хоспади…

Зоя Викторовна сплюнула.

— Ну, ты поняла, да?

Кира кивнула.

— И хде он их только находил? Бывало, в дом к нему приеду, а там — мама родная… стыдоба.

Зоя Викторовна опять взяла Киру под локоть.

— По тебе-то сразу видать, что ты слегка прихехетная. Ты уж прости меня, я что вижу, то и говорю.

— А что такое «прихехетная»? — зачерпнув еще семечек из сковороды, поинтересовалась Кира.

Зоя Викторовна смерила Киру взглядом, будто вычисляла, готова ли та к суровой правде.

— Маленько того, — Зоя Викторовна покрутила пальцем у виска и тут же ухватилась за локоть Киры, — но ты не думай, хто знаить, мож, моему сыну именно такая и нужна. Мож, он сам того. Он же щипцовый, слыхала? Я его двадцать часов родить не могла. Щипцами его тянули. И вот тогда еще мне акушерка сказала, что все щипцовые — того… прихехетные. * * *

Днем так зажарило, что сбежали на Дон.

А вечером, когда солнце садилось и ветер утих, он посадил Киру на коня и, держа того под уздцы, пошел впереди.