Чтение онлайн

— Ганс, ты на хера мне это вот говоришь? Я котят с улицы не трахаю, понял?

Ганс кивнул. Он понял, что немного перебрал со своими догадками. А с другой стороны, на хрена эта сиротка ему нужна — если не трахать.

— Да если я захочу, мне тут на районе любая мокрощелка даст. Бежать еще за мной будет и упрашивать.

— Я не в этом смысле, Серый. Пусть живет. Будет по хозяйству. Пожрать там приготовит или еще чего-нибудь…

— Ни хрена она готовить не умеет.

Серега отделил икру от кишок и, казалось, остался доволен тем, что икры в леще оказалось много.

— Безрукая, — уточнил он, затем отхлебнул пива и задумался, будто искал, за что можно похвалить девчонку, — безрукая, но умная. * * *

Спустя неделю Люба-банщица, ухватив Серегу под локоть, спросила елейным голосом:

— Колись, Серенький, что за бабца у тебя в доме поселилась. Девочки интересуются. Из наших? Красивая?

— Красивая.

— Молодая?

— Молодая.

— А до этого с кем жила?

— Ни с кем.

— Девственница, что ли? — удивилась Люба.

— Не знаю. Не проверял.

— Пиздишь!

— Честное пионерское.

— Пиздишь! 12

А еще через неделю весь рынок знал, что Серега-казак подженился. Ходили разные слухи. Кто-то говорил, что девку он взял нерусскую и по-русски она ни бельмеса. И страшная к тому же. Другие говорили — Серегу охомутала цыганка, красивая и хитрая. Другие видели, как на Землячке Серый переходил дорогу, держа за руку ребенка — девочку лет пятнадцати-шестнадцати. И знавшие Серегу, совершив несложные подсчеты, сделали вывод, что это его незаконнорожденная дочь от некой Джамили, с которой Серега мутил пятнадцать лет назад. И только Рачик-армянин сказал, что девчонка эта — дочка Жоры, которого ростовские братки прижали год назад. Студентка. С отцом жила, а теперь — бездомная. Но Рачика никто не слушал. Рачик был еще тот балабол.

Серега-казак был завидным женихом. У него был большой дом на Дар-горе, уступавший по размеру только дворцу цыганского барона, жившего на соседней улице. Серега своим домом гордился. На кухне у него была крутейшая барная стойка с высокими стульями и шест для танцев. В одной из комнат на первом этаже он устроил зал, в котором можно было потягать железо или поиграть в настольный теннис. * * *

Кира раскладывала книги по полкам, когда Сережа заглянул в комнату.

— Ты есть-то будешь? — спросил он, вытирая руки об перекинутое через плечо полотенце.

Кира обернулась. Серега был в пестром фартуке, надетом поверх адидасовского костюма. * * *

Кира ела, обжигаясь.

— Дуй.

Она дула.

— Вкусно?

— Очень.

Сложно было говорить с набитым ртом. Она перекатывала горячие куски во рту, прежде чем проглотить.

Серега улыбался и подкладывал ей хлеба.

— Жуй-жуй, глотай! * * *

Детали переезда она помнила смутно.

В то предпасхальное утро, мучимая головной болью, она проснулась в квартире бабы Зины на родной железной кровати. Кот развалился в ногах. Хотелось пить, но кота тревожить не хотелось. В попытке вывернуться из кошачьих оков она повернулась и вдруг заметила костыль, одиноко лежащий под столом. Резко откинула одеяло. Кот спрыгнул, неспешно прошелся по комнате, подошел к спящим и начал их обнюхивать.

Кира сидела на кровати, боясь шелохнуться, будто неловким движением могла разбудить диких животных.

Выходит, вчерашний вечер ей не приснился.

Эти двое с набережной спали на полу, на матрасе. * * *

Когда все вещи перенесли на второй этаж, он сказал:

— Это твоя комната. Полки для книг я тебе подгоню. Вот шкаф, стол, стул, лампа.

Кира оглядывалась по сторонам.

— Спать здесь будешь. Я с собакой внизу. * * *

Поначалу Кира не хотела раскладывать вещи, и они лежали в коробках больше недели. Мысль о том, что ей придется не сегодня завтра съезжать неизвестно куда, преследовала, не давала жить, являлась во снах. Вне времени и пространства бродила она по незнакомым улицам, стучалась в чужие двери, молила о чем-то, искала деньги, работу, квартиру, безнадежно упрашивала недружелюбных незнакомых людей, которым было наплевать на ее бездомность. То ли живые, то ли мертвые, они бездушно захлопывали перед ней двери. Кот постоянно терялся и непременно попадал под машину. Черепаха уползала, от голода и жажды превращалась в камень. Сама Кира превращалась в ничто, растворялась в воздухе, кричала беззвучно, открывая рот как рыба, просыпалась в поту, не понимая с ходу, где она. И только осознав, что ей ничто не грозит, кот рядом, а на первом этаже спят он и его собака, она успокаивалась и через какое-то время снова засыпала.

«Живи сколько хочешь», — сказал он ей. Но что это значит? Никто в этом мире ничего не делает просто так. Чем она будет обязана этому человеку? И он, будто предвидя вопрос, говорил:

— Ты мне ничего не должна. Живи. А там видно будет. Поняла?

Нет, она ничего не понимала. Жизнь, при всей ее внешней упорядоченности, принимала странные формы. * * *

— Я сегодня дома не ночую, — говорил он.

И не приходил ночевать.

Поначалу было неуютно оставаться одной, но потом оказалось, что с огромной собакой ничего не страшно. Даже в таком большом доме на Дар-горе.

Собаку звали Рэмбо.

— Ударение нужно ставить на последний слог — Рэмбо, — сказала она, выделив голосом последний слог.

Он призадумался.

— Все говорят Рэмбо.

— Они неправильно говорят, это же французский поэт, а у французов ударение на последний слог падает.

Он почесал затылок.

— Я вообще-то в поэзии не очень. Я детективы больше люблю. * * *

Кира ходила по дому. На стенах висели цветастые ковры и старые фотографии мужчин в фуражках и с шашками.

— Это твои родственники?

— Это казаки. Я из казачьей станицы.

В черно-белых фотографиях таилось что-то неизведанное, потаенное. Она представила и его в такой же фуражке с красным околышем, с саблей в руках.

У этого человека была станица, были родные и фотографии. А у нее не было ничего. Только память. * * *

По привычке она покупала газеты, просматривала объявления о сдаче комнат. Вот в Дзержинском районе сдается. Недалеко. Можно посмотреть. И она шла. Дверь ей открывала старушка. И вроде бы неплохая старушка. И если поднапрячься, найти подработку, то можно снять. Тараканов не было. Пахло лекарствами и старьем. Кира обещала перезвонить и возвращалась туда, где лежали ее вещи, кот и черепашка. Она говорила себе, что поживет месяц-другой, подкопит денег, а потом съедет.

Они встречались на кухне. Желали друг другу доброго утра. Он наливал ей чаю, выкладывал на стол масло, сыр и колбасу.

Она чувствовала неловкость, какую чувствуют чужие люди, проснувшиеся после бурной ночи в одной кровати. Она украдкой смотрела на него и пыталась понять, чувствует ли неловкость он, и не могла определить.

Еще неделю назад она ломала голову, где и на что жить, а теперь живет в большом доме, завтракает с незнакомым человеком.

Он готовил яичницу из десяти яиц. Взбил вилкой и разлил на сковородку.

А вдруг он жалеет, что предложил ей пожить? Вдруг он проснулся утром, пожалел, а отказаться неудобно. От этой мысли у нее даже аппетит пропал.

Он вытащил из холодильника почти полную трехлитровую банку с черной икрой.

— Ешь. А то пропадет. 13

У Наташи от удивления глаза и рот округлялись, и она качала головой.

Неделю они с Вадиком были на даче, а за это время, по ее словам, «в мире произошли глобальные изменения».

— Ну ты, блин, даешь!

Наташа обнимала Киру, как если бы та выиграла в лотерею.