Чтение онлайн

Сережа выбросил василек и тут же сорвал другой.

— Ничего я не боюсь и никого. Тут другое.

Сережа снова посмотрел на реку. Там проплывала утка с утятами.

— Испортить боюсь, понимаешь? Хорошо мне. Слов нет, как хорошо. Вот мы с тобой тут в воде дурачились. Веришь — нет, да я тысячу лет так не смеялся! Ни с одной бабой так не смеялся. А тут детство вспомнил. И сам как будто ребенком стал. Я и забыл, какой я есть на самом деле. И я не хочу этой вот херней, — Сережа потряс васильком, — все испортить. Понимаешь?

Кира кивнула.

— Я родство ощущать хочу. Вот так, как сейчас. Что мы с тобой прежде всего родные люди, а уж потом — мужик и баба. Понимаешь?

Он встал и потянулся за футболкой.

— Мясо замариновалось. Мать там уж, небось, извелась, где мы и что. * * *

Они шли той же дорогой обратно, люди во дворах все так же с интересом оборачивались.

«Этот человек был в тюрьме, — думала она. — У него наколка на груди — череп, пробитый кинжалом, и змея, обвивающая кинжал». Она вспомнила здоровяка из сна. У того был череп. Сознание немного недоработало. Самую малость.

А вдруг он и есть тот человек, с которым ей суждено прожить жизнь. А вдруг? * * *

Сережа нанизывал скользкие куски мяса на шампуры, а Зоя Викторовна суетилась на летней кухне. Кира порывалась им помочь, но он шикнул на нее, разъяснив, что она в гости приехала, а не батрачить, и место ее в первом ряду, то есть на лавочке. «Сиди и наслаждайся», — приказал он и вручил ей бутылку пива.

Зоя Викторовна двигалась между домом и летней кухней перебежками, будто очень спешила куда-то. Пробегая мимо Киры и Сережи, она рапортовала громко, но будто не им, а в воздух:

— Опару поставила. Завтра пироги будут.

И бежала дальше.

Сережа ухмылялся.

— Глянь, мать как электровеник. А говорит, ноги больные. И давление. * * *

— Ну че ты пристала. Не хочет она жить с матерью. Вернее, та с ней не хочет. И не надо.

— Мать же все-таки, — качала головой Зоя Викторовна.

Они сидели на летней кухне. Ели шашлыки. По стопкам была разлита водка.

— А хочешь, Кирочка, я тебе заместо матери буду?

Кира не знала, что ответить.

— Я о дочери всегда мечтала. А мне охлашенный вон достался. А у злыдни этой, — Зоя Викторовна мотнула головой в сторону, где, по ее мнению, располагался Волгоград, в котором и жила «злыдня», — дите, поглянь, какое доброе, а она не ценит.

— Не лезь, — буркнул Сережа, — первый день человека видишь, а уже вот она — мамаша выискалась.

— Ласка всем нужна. И телку, и телочке.

Зоя Викторовна погладила Киру по руке.

Сережа подмигнул Кире и потянулся за бутылкой водки. * * *

Кира разомлела. После целого дня, проведенного на солнце, лицо ее горело.

Как в густом молочном тумане слушала она истории Зои Викторовны о том, как дом этот в 1905 году купили в Озерках и переправили через Дон на санях, а потом уж на конях и быках везли. Мать ее, Еликанида Афиногеновна, замуж за подполковника вышла в сорок втором году. Полк отца в Утинке воевал, это двенадцать километров от Дона. Мать-то красавица была, косы длиннющие, сама «длиногачая» [25], не то что она сама; и Зоя Викторовна задирала юбку, показывала свои ноги в доказательство того, что у матери ноги были гораздо лучше.

«Тогда ведь как было, — рассказывала она, — так просто не давали. Не то что сейчас — раздают направо и налево кому ни попадя». И Зоя Викторовна взмахивала полотенцем сначала направо, а потом налево. А раньше: хочешь девку — женись. И подполковник женился. Мать забеременела, ему надо было переезжать, полк дальше шел. Их с матерью отправили в эвакуацию в Самарканд. А тут война и голод, и молоко у матери пропало. И у восьмимесячной Зои Викторовны рахит развился. Выкормили ее молоком ослицы. Оттого она такая маленькая и ноги колесом. И опять Зоя Викторовна показывала свои многострадальные ноги.

Бабушка ее в сорок третьем ходила в Сиротино восемнадцать километров пешком кормить немецких солдат, а своим младшим детям с их стола объедки приносила, так и выжили.

А подполковник, отец Зои Викторовны, сгинул, и никто его не искал уж. Мать за местного казака вышла. Тот ее с дитем взял, как вдову. И воспитал Зою Викторовну как родную дочь. Позже уже, в году пятьдесят шестом, они о подполковнике из газеты «Известия» прознали. А у него уж там другая семья и дети. Да и сам он уже замминистра по противовоздушной обороне на Украине. В редакцию письмо послали, и оттудова адрес его пришел. А уж через месяц и ответ от замминистра, то есть от отца Зои Викторовны настоящего. Труханул батя ее и молил бога ради никуда не подавать, за это обещался по тысяче рублей ежемесячно высылать. И это в то время, когда родители по двести рублей получали. Отец в рыбнадзоре работал, а мать на почте. Так до восемнадцати лет были у нее «элементы», на которые вся их семья жила, одежду справляла и дом поправила. А Зоя Викторовна, отучившись, в станицу вернулась. Сашу, мужа, главным механиком взяли. Любовь была, Царица Небесная, до гроба. Зоя Викторовна с тоской в глазах качала головой и утирала слезы. Сашка не пил тогда еще. А она сама работала в совхозе, осеменяла коров «своими руками». Зоя Викторовна в доказательство показывала свои руки. И при взгляде на них не возникало никаких сомнений, что и коровы, и быки должны были быть довольны. «Работа хорошая, — добавляла она. — Одна беда — запах».

Воду с Дона таскали на коромыслах. Колодцев не было, дома-то стояли на горе, на камнях. Оно и к лучшему. Зато по левой стороне Дона хутор Вилтов затапливало, но у них колодцы были. Вот и поди разберись — что лучше.

По десять раз на день ее, девчонку, с коромыслом посылали. И так за день набегаешься, что бросишь все — и в речку. А мать ругается. Стирать-то надо. Стряпать надо. За младшими ходить.

Огороды у Дона были. Воды ж столько в горку не натаскаешь. А без воды — сгорит все. Потому садов-то и не было. Сады позже появились, когда насосную станцию поставили и воду из земли качать стали. В шестьдесят пятом газ провели, а до этого — все дровами, дровами. * * *

Сережа вышел во двор курить. Сидел на лавочке под окном. Все слышал и иногда вставлял словцо-другое, когда мать «завиралась».

Кира все слушала и слушала. И истории эти, как теплый дождь, уходили в сухую землю, проникали глубоко-глубоко и чудесным образом прорастали живыми людьми. И вот она уже видела отца и деда Сережи и даже слышала их говорок.

А Зоя Викторовна рассказывала гладко и с юморком. Будто доставала из старого сундука драгоценности, доставшиеся ей по наследству. И выходило так, что потускневшие, потертые камешки вновь начинали блестеть и переливаться разными красками. И жизнь ее, дорогая, родимая, начинала расцветать. А главное — молодость! Молодость! Будто и не было горба, набитого коромыслом, и ног, скрюченных рахитом. * * *

Когда Сережа вошел на летнюю кухню, Кира заметила, что на дворе уже совсем темно.

— Заболтала девчонку совсем.

— Оно и правда, выхаворилась за долгие годы, — согласилась Зоя Викторовна и принялась собирать тарелки со стола. — Вот что значить душевная беседа.

И, уходя, добавила:

— Я вам в дальней спальне постелю. Там меньше всего слыхать. Вы ж поутру, небось, спать будете. А я шаманяться туды-сюды. А вы спите-спите. Спешить некуда. * * *

И остались они вдвоем. Они и утром были вдвоем, завтракали, ехали в машине и потом днем на речке, но почему-то именно сейчас, когда ушла мать, тишина ударила по ушам, заставляя прислушиваться к собственному дыханию. А луна, как бабка-сплетница, изо всех сил пыталась заглянуть в окошки летней кухни.