Чтение онлайн

И я начала перечислять, видя, как она все больше мрачнеет.

– Некоторые из этих лекарств нежелательны при беременности, – сказала Мария Сергеевна честно. – Особенно на ранних сроках.

Меня словно ударили. Хотя вроде же я все понимала…

– То есть… – я сглотнула. – Я могла ему навредить?

– Послушайте, Кира, – доктор посмотрела мне прямо в глаза. – Не буду скрывать: риск есть. Но риск ­– это не приговор, а скорее вероятность. Не вините себя. Вы же не знали. И аварийные дозировки это не то же самое, чем терапевтические.

– А высота?

– Гипоксия – да, тоже нежелательный фактор. Но и тут всё не так однозначно. Мы будем тщательно вас наблюдать. Я же правильно понимаю, что мы сохраняем беременность?

– Да. Да… Господи, конечно!

Или тут было не все так однозначно? Как знать?

– Думаю, нелишним будет заметить, что сейчас вам нельзя ничего экстремального, – продолжала она. – Никаких гор. Никаких перегрузок. Сон. Питание. Прогулки. Максимальный покой. И исключительно положительные эмоции.

Я кивала, а внутри меня происходило что-то невозможное. Мне и до этого не жилось без Горского, а тут сделалось так страшно, что я без него пропала бы! Я без него пропала…

– Меньше волнений! – заметила строго врач. – Я знаю, что у вас сложная ситуация с папой, но вы должны быть сильной. И за себя. И за него.

Я кивнула и сползла с кушетки, машинально стирая бумажным полотенцем остатки геля.

– Мы можем провести какие-то тесты… Анализы, я не знаю… Чтобы выяснить, как он? – я впервые коснулась живота извечным защитным жестом всех будущих мамочек.

– Конечно. Но чуточку позже. Главное теперь – себя не накручивать. Потому что прямо сейчас я вижу самую обычную беременность.

Ничего обычного в моей беременности не было, но господи боже… Как же приятно было услышать это слово! Чудо какое. То есть как у всех, да? Как у всех нормальных женщин?

Когда я вышла из кабинета, мир вокруг оставался прежним. Я шла теми же коридорами, встречала тех же людей. Только я одна навсегда изменилась. Наконец почувствовав себя полноценной.

Я приложила ладонь к животу. Осторожно. Словно касаясь перышком.

– Пожалуйста, – шепнула я. – Пожалуйста. Я всё сделаю правильно. Ты только… будь, ладно? Не сдавайся.

Шепнула и… осеклась. Эта фраза вдруг отозвалась во мне чем-то до безумия знакомым. Почти родным. Так я говорила Мише. Мысленно, вслух, шёпотом, когда стояла под дверью реанимации. Так я говорила себе на высоте, когда ноги подкашивались, а до гребня оставалось каких-то жалких сто метров. Не сдавайся. Да.

Я медленно побрела по коридору, всё ещё прижимая ладонь к животу, пытаясь постичь, что оно действительно там… Маленькое. Упрямое. Наше.

Нет-нет, к черту страх! В кого ему быть слабым? Мы вообще упрямые, если уж на то пошло. Семейная черта, получается.

У двери реанимации я остановилась. Сердце привычно сжалось, но теперь к страху примешивалось что-то новое. Нетерпение! Мне хотелось проживать эти моменты с Мишей, И я буду их проживать. Пусть даже не надеется теперь, что спокойно отлежится, когда тут такое!

– На ловца и зверь бежит, – заметил лечащий врач Горского. Я напряглась всем телом. Удивленно округлив глаза, обернулась, не совсем понимая, как я могла его не заметить.

– Не пугайтесь, – тут же добавил он, видя, что я вся подобралась. – У меня хорошие новости. Похоже, худшее позади.

Я так глубоко вдохнула, что даже голова слегка закружилась.

– Слава богу.

– Если не произойдет никаких ЧП, мы начнем постепенно его возвращать.

– Спасибо. Спасибо, боже мой... – повторяла я.

– Так что вы можете с чистой совестью вернуться в палату.

– Что? – растерялась я.

– Или хотя бы выйти на прогулку. А ещё лучше – поесть, – Николай Дмитриевич чуть усмехнулся. – Теперь вам нужно полноценное питание. Не кофе, и не печенье из автомата.

Я моргнула.

– Да, вы, конечно, правы, – улыбнулась я, все еще не веря.

Доктор ушел, а я, бросив задумчивый взгляд на дверь реанимации, поплелась исполнять врачебное предписание. В столовой было неожиданно тихо. Я взяла поднос и набрала всего подряд – суп, рыбу, овощи, какой-то странный салат, на который в обычной жизни даже не посмотрела бы. Села у окна. Сунула в рот первую ложку. И вдруг впервые за эти дни почувствовала вкус. Настоящий. Яркий. Насыщенный.

Я ела медленно, прислушиваясь к себе, с удивлением отмечая, что мне действительно хорошо.

– Да ты у нас прожорливый, а? – пробормотала, прячась за стаканом с компотом, не желая пугать окружающих своей широкой улыбкой.

С того дня я стала ощущать все происходящее со мной совершенно иначе. Каждое утро начиналось одинаково: я шла к реанимации, здоровалась с медсёстрами, расспрашивала врачей о том, как Миша справляется.

– Давление стабильнее.

– Лёгкие отвечают.

– Газообмен улучшается…

Эти фразы я складывала в голове, как драгоценные камешки, и носила с собой целый день. Иногда доставала по одному, вертела перед глазами, чтобы не сойти с ума.

На третьи сутки врач сказал:

– Сегодня попробуем снизить поддержку.

Я не сразу поняла.

– В смысле… снизить?

– В прямом. Он справляется. Значит, будем отлучать от аппарата.

Процесс этот был не одномоментным. Сначала уменьшали давление подачи кислорода, давая лёгким работать самим. Следили за каждым вдохом, за каждой циферкой на экране. Я сидела рядом, не замечая, что и мое дыхание полностью подчиняется дыханию Горского.

Когда аппарат, наконец, отключили полностью, мне показалось, что воздух в палате изменился. Стал свежей, вкусней, насыщенней!

– Кто у нас молодец? – радовался врач. – А я говорил вам!

Я растерянно кивнула. Потому что говорил, да.

Уже на следующий день Мишу стали выводить из комы. Хотелось бы, чтобы тут все прошло как в кино. Бах – и он открыл глаза, но нет. Все происходило опять же поэтапно и осторожно. Сначала снизили дозу препаратов, дождались реакции…

– Он может быть дезориентирован. Может не сразу вас узнать. Может испугаться, – предупредили меня.

Я кивала, хотя к тому моменту перечитала уже столько литературы о том, как это происходит, что ни в каких предупреждениях не нуждалась. Мне было всё равно. Пусть не узнает. Я дождусь, когда память к нему вернется.