Чтение онлайн

До личного состава довели, что 6-му корпусу следует удержать позицию до наступления темноты. Всего несколько часов светового дня. А еще был слух, что Базен вот-вот прикажет отступать дальше к востоку, к холмистым лесам. Потому то и нет приказа окапываться.

После часового стояния в линии, роту выдвинули в передовое охранение. Капитан оставил лейтенанта Гренье за старшего, а сам отправился к полковому командиру, полковнику де Геслину.

Выставив наблюдателей, солдаты повалились на траву, радуясь солнечному утру.

В окружающем пейзаже ничего не напоминало о том, что идет война. Солнечный день. Зеленые луга. Желтые квадраты полей. Звонкое мелодичное пение жаворонков и стрекотание кузнечиков. Хотелось улечься на траву и смотреть в глубокое голубое небо, где легкие белые облака, мчатся куда-то на восток. Пронесутся над Германией, Польшей, Россией, чтобы где-то в бесконечно далекой Сибири выпасть дождем. А может просто растаять уже сегодня к вечеру по капризу теплого ветерка.

Хороший денек. Сухой, но не слишком жаркий. Солнце приятно греет кожу.

Немцев хорошо потрепали позавчера. И хотя французы отступили, бошам тоже необходимо время что-то подтянуть подкрепления, подвезти боеприпасы. Им тоже нужно отдохнуть…

Но прочь мысли о тевтонах в этот прекрасный день!

Скоро обед. В фляжке легкое белое местное вино. Сильванер. Неплохое винцо. Дюпон предпочел бы, конечно, привычный для него жюронсон. Или хотя бы бордо. Жаль только, что Тардиф[1] Божо Блан, один из его любимых сортов, не выпить больше со стариной Полем. Бог весь что за напасть напала на виноградник Поля, уничтожив превосходную лозу в каких-то три года. Ах, что за вино давала лоза с виноградника Божо. Да… Посидят ли они еще когда за бутылочкой Тардифа?

Может и самому заняться виноделием? Где-нибудь в окрестностях По. Или купить домик на берегу моря? В Биарице. Белый песок, синее море. Соленый ветер. Солнце. Вино и горячие девчонки скрасят ветерану жизнь на склоне лет… Или сухие красотки и горячее вино? Хе, хе…

— Не спи, сержант!

Лейтенант Гренье. Ну кто же еще?

— Лейтенант, а вы читали Беранже? — негромко, чтобы его слова не долетели до солдат, поинтересовался Дюпон.

— Читал, — недоуменно ответил Гренье. — «Пятое мая». Меня на свой корабль испанцы взяли с тех берегов, где грустно я блуждал…

— А может, помните: «Да, я прибил офицера…»[2]? Я бы поостерегся подкрадываться к человеку, у которого заряженное оружие в руках.

Люди, служившие в армии, прочитав диалог между сержантом и офицером, могут обвинить автора в незнании армейских реалий. Да, общение офицеров с нижними чинами, подобное описанному выше, было невозможно в прусской или российской армии.

Но вот во французской армии времен второй империи, такое общение вне строя было в норме. В неоконченном романе Стендаля «Красное и белое» (Люсьен Левен) очень красочно, с натуры описаны типажи французских офицеров 30-х годов 19 века, когда военная карьера считалась во французском высшем обществе и среди буржуазии весьма не престижной. Недаром автор вкладывает в уста своего героя, поступившего корнетом в армию горькие слова: «Без сомнения, вы умирали с голоду, раз взялись за это ремесло»? И в этом же абзаце, что могли ожидать офицеры от подчиненных им солдаты и унтеров: «В одно прекрасное утро из рядов может выступить какой-нибудь капрал, вроде Гоша, который обратится к солдатам с призывом: «Друзья мои, идем на Париж…»

Вот и Беранже, писал свое стихотворение, основываясь на правде жизни. «Старый капрал», хоть и описывает времена Первой реставрации, когда в армии существовало противостояние офицеров-роялистов и солдат-еще из наполеоновских наборов. Но опубликовано оно было уже при Наполеоне III в 1857 году, и публике не было необходимости объяснять, что, действительно, капрал может и полк поднять на Париж, и офицера… того. Во времена Второй империи для капрала или сержанта, понятно, это обернулось бы строгим наказанием, но не расстрелом, как при Реставрации, а но все же взысканием. Но таких ситуаций старались не допускать. Тем более, что офицеры ротного уровня чаще всего были из таких же старослужащих. Или вчерашних выпускников военных школ, в отношении которых сержанты часто выступали своеобразными "дядьками"-наставниками.

Что касается офицеров французской армии, то они разделялись на две резко отличавшихся друг от друга группы.

Первая — воспитанники военных школ, подобных Сен-Сиру и Политехнической школы, а также волонтеры с высоким образовательным уровнем, которые производились в офицеры после 2–4 лет службы в армии. Из этой категории формировались штабы и различные специальные подразделения: инженерные, топографические и им подобные. Это категория поставляла кандидатов на посты командиров батальонов и выше. И лейтенант Гренье относился как раз к этой категории. Рядовые солдаты и сержанты относились к подобным офицерам, как временному явлению в ротах. На должностях взводных «желторотиков» держали, пока они не приобретут хотя бы минимальный военный опыт. И наставниками «желторотиков» выступали как раз сержанты и унтер-офицеры из ветеранов. Но стоило выпускнику Сен-Сира опериться, как прощай рота, здравствуй штаб. С насеста взводного взлетали сразу в батальонные и полковые, а то и дивизионные выси.

Вторая — офицеры, поднявшиеся из общей массы унтер-офицеров. По своему образованию, воспитанию и мировоззрению они мало отличались от прочих унтер-офицеров, сержантов и капралов, которые составляли костяк армии. Отсутствие воспитания и образования, грубые инстинкты выходцев из низов у них компенсировалось практическим знанием муштры, делопроизводства и всего того, что составляет повседневную жизнь армии, знали потребности и чаянья солдат и были для них примером. С каждым годом таких офицеров в армии становилось все больше, а в 1870 году таких было две трети от всего офицерского корпуса. Они занимали едва ли не все должности ротного и батальонного уровня, который был для них потолком карьеры. Мало кто дослуживался до полковника. А уж до маршала, вроде Базена, и вовсе единицы.

Одним словом, в отличие от других армий, во французской, образца 1870-го года, сержанты не воспринимались офицерами «низшими чинами», а скорей как такие-же кадровые военные, имеющие меньшее звание. Генерал — это капрал, которого много раз повышали в звании, — этот афоризм вполне мог бы появиться во французской армии образца 1870 года. Здесь и сейчас не было столь резкого классового расслоения офицерства и низших чинов, как в прусской, австрийской или российской армиях.

— Жаркий сегодня будет денек, — заметил Гренье.

— Не жарче, чем в Иерусалиме, — ответил Дюпон.

Иерусалим — столь громкое название носил маленький, ничем не примечательный поселок, примыкающий к Сен-Прива, а потому все оценили шутку сержанта.

— Уж не собираешься ли ты в новое паломничество в Иерусалим? — поинтересовался у Дюпона один из тех, кто накануне ходил с ним на «разведку».

— А какой смысл теперь в таком паломничестве? — ответил Гаспар. — Раньше его надо было совершить. Теперь там все битком набито ребятами Левассора[3].

Одним из увлечений Гаспара было чтение книг по истории. Не только о войнах Первой империи, но и более ранних временах. В том числе о Крестовых походах.

— Кстати, о Иерусалиме. Помнится, один из констеблей Иерусалимского королевства носил фамилию Гренье.

— Признаться, сержант, я не ожидал от вас столь углубленного знания истории. Кем вы были до призыва?

Дюпон рассеялся:

— О! У меня самая лучшая профессия — я парижский рантье! Однако в определенной мере можно сказать, что я из семьи потомственных военных. Мой дед был лейтенантом Старой Гвардии, а отец служил у Даву. Возможно, ваш и мой дед стояли плечам к плечу при Ваграме?