Чтение онлайн

Понимаю, это всё равно не поможет. Мама не ляжет спать, пока я не вернусь. Но другого выхода у меня нет!

Совершенно озябшая Верочка прислонилась к стене. Я подсвечиваю коридор магическим пламенем. Боже, хоть бы она в обморок не упала!

Подхватываю Верочку под руку и тащу вниз. Надо отвезти её домой.

Доходим до гостиницы, где обычно даже по ночам стоят извозчики. Ну и цену они ломят! Но деваться некуда. Едем к Новосельцевым.

Верочка совсем расклеилась. Я пытаюсь договориться, что сказать её маме. Кажется, бесполезно.

— Вера, очнись же! — увещеваю я. — Если сказать, что ты переживаешь из-за сильной размолвки с подругой?

Верочка всхлипывает. Потом кивает:

— Я правда... С Ольгой... Из-за него...

Господи, что же делать? Ну, какая же всё-таки мразь этот Благовольский! Запудрил мозги девчонкам. Наивным идеалисткам. Невинным, неопытным. Как теперь их вытаскивать?

Я же знаю, что никакие доводы разума не помогут. Сама однажды повелась. Это правда как морок.

Может, сказать её маме? Попросить, чтобы увезла дочь куда-нибудь подальше?

Отметаю эту идею. Это напрочь разрушит доверие подруги. И тогда я вообще ничего не смогу сделать. Да что там, уже хорошо, она ко мне побежала, а не в прорубь!

Нет, всё-таки, здешняя молодёжь — тонкие, чувствительные натуры. Но ведь это — хорошо! Именно такие и способны построить пресловутое светлое будущее!

Но в моём мире они по большей части погибли. Лучшие. Мечтатели. Идеалисты. Те, кто жил не ради себя.

Революция. Гражданская война. Великая Отечественная.

Они шли добровольцами туда, где трудно и опасно. Слишком многие не смогли выжить. Не смогли родить и вырастить детей.

Зато это вполне себе удалось разного рода жулью и корыстным приспособленцам. И просто равнодушным обывателям. Всем тем, кто отсиделся в безопасных тёплых норках. Их потомкам, тем, кто продавал и предавал. Торговал Родиной. Шёл к власти по головам ближних.

А что, если именно это и было главной целью тех самых сил, что столкнули Россию, да и весь мир в кровавую мясорубку революций и мировых войн? — осеняет вдруг меня.

Господи, неужели ничего нельзя сделать? Я сама чуть не плачу.

Вот и дом Верочки. Прошу извозчика не уезжать и вытаскиваю её из экипажа. Она плетётся за мной, как безвольная кукла.

— Ты распереживалась из-за ссоры с подругой! — вдалбливаю по дороге я. — Я скажу об этом твоей маме и она всё поймёт! И не будет задавать лишних вопросов! Всё будет хорошо!

Когда я на следующий день возвращаюсь домой после занятий у Закревских, мама протягивает мне записку:

— Какой-то молодой человек принёс! — объясняет она. — Студент!

Разворачиваю бумагу. Благовольский! Хочет встретиться. Что это он надумал вдруг? Или насчёт книжки?

Объясняю взволнованной маме, что речь идёт не о сердечных делах, а об издании моей повести. Она облегчённо вздыхает:

— Ты бы лучше отдохнула, ладушка! Ведь полночи вчера проездила!

— Нет, надо идти! — отвечаю я.

Благовольский встречает меня с улыбкой, которую ещё совсем недавно я сочла бы неотразимой. Вот что на меня тогда находило, а?

— Статья про терраформирование планет уже отдана в печать! — сообщает он. — А вот с повестью несколько сложнее. Вам придётся кое-что подредактировать!

— И что же?

— Вычистить оттуда поповщину!

— Какую ещё поповщину? — удивляюсь я — Там среди героев ни одного попа нет!

— Понимаете, Надежда, прогрессивная литература должна формировать у читателей научное атеистическое мировоззрение! — произносит он.

— А они об этом просили? — недоумеваю я.

— Какая разница! Большинство отравлены религиозным дурманом. И мы, как осознавшие пагубность отжившего строя, должны с этим бороться!

— Но причём тут христианство? Разве оно — не союзник прогресса? Разве оно не учит людей быть справедливыми, жить по совести, не обижать и не угнетать друг друга? И вообще, первые христианские общины были самыми настоящими коммунами!

— Надежда, вы совсем ничего не понимаете! — яростно выпаливает Благовольский.

— Вы меня обижаете! — возмущённо произношу я.

— Простите, я не хотел, — он словно осекается вдруг и кардинально меняет тон.

Повисает молчание. Мы шагаем по набережной, глядя на всё ещё покрытую льдом Неву.

— Хотите, я расскажу вам то, что не открывал никому и никогда? — произносит вдруг он.

— Я не настаиваю, но если вам угодно... — тихо отвечаю я.

— Вы, может, не в курсе, но мой отец — священник. Впрочем, мы с ним давно не знаемся. Он даже меня проклял!

— Это очень печально, — отвечаю я.

— Знаете, как он учил меня молитвам и прочему из Закона Божьего? Клал рядом розгу и стегал по рукам за малейшую ошибку. И заставлял зубрить от корки до корки.

— Это просто ужасно! — ахаю я. — И совершенно не по-христиански!

— Вот тут вы опять не правы! — усмехается он. — В Притчах Соломоновых сказано: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына»!

Я решительно взглядываю ему в глаза.

— Во-первых, сейчас время Нового Завета, — начинаю я. — Да и с самой этой фразой не всё так просто!

Я сталкивалась со спорами по поводу неё ещё в родном мире. На одном из семинаров мы обсуждали тему авторитарного воспитания. И в качестве примера как раз использовался этот отрывок. Вот только одна из студенток в пух и прах разбила своими аргументами утверждение, будто Библия призывает родителей к насилию над детьми.

Принимаюсь объяснять, что в церковно-славянском переводе Библии вообще вместо «розги» стоит «жезл». В древние времена это — символ власти. И смысл изречения не в том, что надо бить детей, а в том, что надо использовать родительскую власть по назначению: заниматься воспитанием ребёнка.

Не допускать, чтобы он рос, как трава. Не сбрасывать с себя ответственность за него на других людей или учреждения. То есть добросовестно исполнять родительские обязанности, только и всего.

— С вами непросто спорить! — отвечает Благовольский. — Но меня вам не переубедить! Даже не надейтесь! Я ведь всё это не в теории проходил, а на своей шкуре испытал!

Я совершенно явственно ощущаю, что за своей кривой улыбкой он прячет самую настоящую боль. Мне становится его отчаянно жалко.