Чтение онлайн

Как же это гнусно всё! И вообще, если уж они так хотят животным подражать, лучше бы о лебединой верности вспомнили!

Но тут меня словно ледяной водой окатывает. Я ведь тоже не могу назвать себя верующей. Хотя, казалось бы, на практике убедилась, что помимо обычной материальной реальности существует и сверхъестественная.

Однако я точно не верю в какого-то там карающего за грехи Бога! А что, если из точно таких же низменных соображений? Но как же трудно принять, что за каждый твой поступок по отношению к другим, за каждое сказанное тобой слово придётся давать ответ!

Впрочем, придётся ли? Может, оно всё и правда не так. Ну, есть какая-та сила. Нематериальный мир, допустим. Рано или поздно наука обязательно и до этого докопается. Надо просто жить по-человечески, да и всё! По совести, короче.

А что такое это самая совесть? В родном мире я порой натыкалась на утверждения, что это — всего лишь фикция. Так называемый социальный конструкт, условность, порождённая конкретным обществом, в которую все почему-то согласились верить. Причём в разные времена и в разных странах одни и те же социальные конструкты могут различаться вплоть до противоположности.

Но если это действительно так? Меня охватывает жуткое чувство, что окружающий мир становится зыбким. Расползается. Разваливается. В нём нет ничего прочного и стабильного. Не на что опереться. Ах да, Верочка же мне как раз про что-то подобное говорила...

И что теперь? Бежать в церковь и биться головой в пол, как некоторые тут? Да и в моём родном мире такие встречались. Ну, бред же! В общем, не знаю я...

А я ведь Верочке даже советы давала. Книги читать, со знающими людьми общаться.

Насчёт людей и мне самой интересно. С кем бы таким побеседовать? Пойти в церковь позадавать вопросы священнику?

Смысла не вижу. Они тоже разные бывают. И среди них явно полно неадекватов. Фанатиков. А то и провокаторов. Типа того по фамилии Гапон, что организовал в моём родном мире небезызвестное Кровавое воскресенье.

Я вспоминаю вдруг, как наш класс возили на экскурсию в Иоанновский монастырь на Карповке. Где похоронен святой Иоанн Кронштадтский. Здесь и сейчас он как раз должен жить и здравствовать.

Точно, есть такой! — подсказывает ипостась Наденьки Баратынской. А что, если мне к нему съездить?

Почему бы и нет, кстати? Кронштадт заодно посмотрю. Вот только одной скучно. Может, Верочку с собой позвать?

Надо же, какой светлый человек этот отец Иоанн! — невольно думаю я. А глаза у него — просто удивительные!

Мы с Верочкой стоим в Андреевском соборе Кронштадта, стиснутые наполнившей его толпой почитателей священника, прослывшего чудотворцем.

Всё было бы хорошо, вот только эта самая толпа портит всё впечатление. Причём отнюдь не тем, что в ней полно лиц откровенно бомжацкого вида. Просто эти люди ведут себя примерно так же, как фанаты какой-нибудь поп-звезды в моём прежнем мире. Из-за этого здесь даже используются странные для храма меры безопасности — богомольцы отделены от алтарной части собора крепкими загородками.

Внезапно я ловлю себя на том, что ощущаю напряжение ментального поля. Правда, всего лишь проблесками. Слаба я ещё в этом.

Начинается проповедь. Я уже привыкла к тому, что здесь это нечто до жути занудное. Поэтому искренне удивляюсь, что отец Иоанн говорит живо и эмоционально. Обычным простым языком. А уж когда понимаю, что речь идёт именно о том, что сейчас больше всего меня волнует — слушаю, затаив дыхание.

— Некоторые люди полагают, что изменят мир к лучшему с помощью революции, — слова священника заставляют меня вздрогнуть. — Вот только это всё равно, что лечить головную боль с помощью гильотины! Лекарство — хуже и разрушительней самой болезни!

Неудивительно, что его люто ненавидят такие, как Благовольский. Или Ольга, — соображаю я.

— Стой там, где поставил тебя Господь и борись с грехом в себе! Не делай несправедливостей! Не обманывай, не обижай и не угнетай! Ни высшего, ни низшего тебя! Если так станут поступать даже не все, но большинство — никаких революций не понадобится!

Простые, безыскусные слова. Но как же он прав! Если бы все действительно жили по совести, помогали ближним и боялись кого-либо обидеть — мир и правда не лежал бы во зле. И никакой общественный строй не помешал бы торжеству справедливости. Но как к этому прийти? Почти две тысячи лет стараются, а толку то...

Хотя, с другой стороны, здесь я, кажется, не права! Определённый прогресс всё-таки имеется. Но не успеваю додумать до конца, как понимаю, что проповедь уже закончилась.

Толпа начинает волноваться и притискивает нас с Верочкой к решётке. Мы уже жалеем, что сюда пробрались.

А в следующее мгновение отец Иоанн вместо того, чтобы вернуться в алтарь, решительно шагает вдоль загородки и останавливается прямо напротив нас.

Я ощущаю вдруг непреодолимое желание посмотреть ему в глаза. Поднимаю взгляд. Это явно что-то потустороннее! Как голубое небо, пронизанное светом!

Ментальное поле! — осеняет, наконец, меня. Но не то, что демонстрировал мне Порфирий Андреевич. Это даже описать трудно. Оно распространяется в пространстве, словно тонкое благоухание. Одновременно излучает свет и тепло. Впрочем, эти слова слишком примитивны, чтобы выразить то непередаваемо сладостное ощущение, которое испытываешь, когда тебя касаются эти дивные лучи.

Отец Иоанн благословляет меня и произносит только одно слово:

— Дерзай!

Ошарашенная Верочка ахает, а я замечаю, что на меня со всех сторон устремлены изумлённые взгляды. Немедленно бежать!

Я хватаю подругу за руку и устремляюсь назад, к выходу. Мы с трудом протискиваемся через толпу, едва не изорвав одежду.

Что это было? — недоумеваю я. Он что, тоже маг? Или это что-то другое? Но как это сочетается вообще?

Половину обратного пути на санях через всё ещё покрытый льдом Финский залив Верочка горько рыдает у меня на груди. Из-за Благовольского. Твердит, что хочет вырвать из сердца эту ядовитую страсть.

Вот уж точно! Хорошее она слово подобрала! Этот Благовольский — действительно какой-то ядовитый.