Чтение онлайн

— Может, по очереди, а? А то эта ненормальная заржет не в тему, и откусит хуй нахуй.

Тот заржал, отвлекаясь ненадолго от своего занятия.

— Ну ты и петух, Димон! Шлюхи испугался. А Дэнчик вон, вообще сбежал от нее подальше. Ебнулись что ли оба?! Нашли, кого бояться, блять!

— Она уже Дрона грохнула вообще-то! Так что мало ли, чо еще она натворить может.

— Дрон дебил просто, — единственный оставшийся для меня безымянным парень сплюнул мне на майку. — Он ей руки освободил и отвернулся к тому же. Туда и дорога, идиотине. Да и кто по нему рыдать будет, ты что ли? Дэн если только. Но он вообще припизднутый. Короче. Либо ее ебу я, либо оба, но харэ пиздеть уже, заебал, бля.

Второй парень, очевидно, Дима, почесал грязной лапой бритую голову, и заявил, что «встанет в очередь» лучше. Его коллега хрипло заржал, и коленом раздвинул мне ноги. Я невольно подумала, что сумасшедшей быть выгодно в такой ситуации. Снова эта пугающая отрешенность от происходящего. Снова ощущение, что это не меня собрался насиловать потный грязный малолетний ублюдок. Наверное, именно оно странным образом приглушало в моем сознании происходящее, заставляя помнить, кто и что делал и говорил, но не помнить, сколько это продолжалось. Время будто ускорилось специально для меня. И то, что было потом, происходило как будто в один миг.

И боль, которую я испытала, когда мои внутренности как будто разорвал входящий в меня безо всякой подготовки член подонка. И кровь, которой я неизбежно истекла от такого обращения с моим все еще живым телом. И ворвавшиеся в момент, когда обмудок кончал, смешивая с моей кровью свою сперму, представители доблестной полиции. Стоп. Полиция, бывшая милиция? Здесь? Откуда?

Так же отрешенно, как и до этого, я наблюдала, как с меня буквально сорвали низкого бритоголового парня в драных китайских черных босоножках, грязных, испачканных моей кровью серых брюках и майке-безрукавке, бывшей когда-то белой и тоже испачканной моей кровью. И грязью еще. Второго, чуть выше, тоже бритоголового, со следами испуга на перекошенной физиономии, они и вовсе начали бить ногами, вынуждая лежать и держать руки за головой.

При этом один из ментов в мегафон кричал, чтобы находящиеся в доме сдавались, иначе они будут стрелять на поражение. На этот призыв, естественно, никто не откликнулся. Практически обнаженную меня девушка в форме завернула в невесть откуда взявшееся полотенце, а я почему-то подумала: «Так вот как выглядит спасение из ада». А уж когда среди дяденек и тетенек полицейских появился Спайк, меня осенило. Он послал Андрея на хуй, а сам просто… вызвал полицию! Я и забыла, что у него есть там связи. И о том, что местонахождение человека можно выяснить по включенному мобильному телефону, я тоже забыла.

Хорошо, что забыла об этом только я, а не Спайк и не все эти люди. От облегчения я начала истерически рыдать. Теперь до меня дошло, наконец, что я была жертвой похищения, а затем изнасилования. Дошло, что сколько бы я не лежала, делая вид, что со мною можно делать что душе угодно, участь меня ждала одна. Дошло, в конце концов, что как бы смутно все это не запечатлелось в моей памяти, оно со мной навсегда. Меня трясло и тошнило желчью прямо на пол, а миниатюрная девушка-полицейский придерживала мои волосы и пыталась успокоить истерику. Я не слышала, что вокруг меня происходило сейчас.

Я только осознавала. Сейчас, когда меня фактически вытащили, это осознание навалилось на меня пугающей тяжестью. От этой тяжести хотелось выть, и к тому же нестерпимо знобило. Я орала о том, что мне холодно, и, наверное, вела себя совершенно неадекватно, но меня не останавливали. Все та же девушка вытирала мне рот тем же полотенцем, а потом просила кого-нибудь дать мне успокоительное, пока ее коллеги искали тех, кто еще был в этом доме.

Потом какой-то пожилой мент притащил чашку с чем-то и заставил меня выпить из нее. Жидкость была горькая и неприятная на вкус, но я жадно выпила, потому что это было первое питье за все то время, что я провела в этом кошмаре. И после этого я практически сразу потеряла сознание.

Очнулась я у Белоусова дома все в той же когда-то «моей» комнате. На мне, по ощущениям, было чистое белье, да и меня саму явно кто-то обмывал, пока я была в отключке. А самочувствие было омерзительным. Слабость во всем теле, сильнейшее желание есть, а стоило мне открыть глаза — как по ним резал яркий свет в комнате, так что я закрыла их обратно. Вовремя, наверное. В комнату кто-то вошел, и я услышала диалог.

— Мариш, она что, все в бессознанке?

— Ага. Вторые сутки уже. Мы ее вымыли и даже кое-как поили, но, видимо, придется вызывать врачей. Я не медсестра, я не знаю, что делать с человеком, которого морили голодом несколько дней и к тому же не поили. Да и мы не знаем, сколько времени она там проторчала. Что там мы! Она сама, скорее всего, не знает.

— Дура, блять. Не ты, конечно. Каштанка. Я ей говорил, чтобы не отсвечивала и не действовала Дэну на нервы. Так нет же! Самая умная, мать ее. Знать бы, как она вообще к нему в застенки попала, — в его голосе было какое-то задумчивое беспокойство, и я решила, что не буду больше притворяться. И слабость моего голоса показалась мне пугающей.

— Да очнулась я, очнулась. Глаза не могу открыть, — честно призналась я. И жалобно добавила. — Больно очень.

Я ощутила, как кровать прогнулась под весом тела Спайка, и затем — его ладонь на своем лбу. Потом он мрачно прошипел.

— Еще бы. У тебя все тело болеть должно, не то, что глаза. И поделом, блять! Как ты там вообще оказалась, объясни мне, а!

— Максим, не надо, — возразил ему мелодичный женский голос. Она очень слаба, ей нужен врач. Они ее били и насиловали, там же неизвестно, какие повреждения могут быть. Ты ж ее вытащить хотел, а не угробить!

— Ох, ты, блять, домработница или моя мамка, чтоб мне нотации читать? — язвительно осведомился Спайк. Потом вздохнул как-то печально, и добавил. — Ладно, ты права. Сказать этой ебнутой все, что я о ней думаю, я и потом смогу. Раз очнулась сама — значит все нормально будет. Врача я вызову своего. Не хочу, чтоб все это до предков дошло. Да и она грохнула этого мудака, Андрея Горбунцова, так что у нее проблемы могут быть. Вызову, короче. Не парься.

— Вот и молодец. А я пока займусь твоей… подругой.

— Ага, — снова согласился Спайк, и встал с постели, которая снова выровнялась, лишившись его веса. Затем я услышала стук закрывшейся за ним двери.

Я растерянно, все так же не открывая глаз, спросила:

— Так он… правда мертв? Тот мужик?

— Туда и дорога, — отозвался женский голос куда более жестким тоном, чем при Белоусове. — И не трепи об этом. О том, что ты кого-то там убила знаем только мы со Спайком и менты. Но они сами решили, что эта информация никуда наверх не пойдет, так что можно считать, что только мы и знаем. И вообще не думай обо всем этом лучше. В школе ты официально слегла с бронхитом, кстати. Этой версии и придерживайся, когда в себя придешь. А пока ты будешь жить здесь и восстанавливаться. Поняла?

Я слабым голосом согласилась, не в силах начинать выяснение, кто она такая и почему она здесь командует так, словно она — хозяйка дома. И почему Спайк ее слушается, что куда интереснее.

Обладательница голоса потрепала меня по волосам, как бы говоря «вот и умница», и я услышала щелчок выключателя. А затем — приказной тон.

— Попробуй открыть глаза.

Я последовала ее настойчивому совету. Перед моим взором предстала все та же комната, но практически не освещенная. Я еле различала женский силуэт. Глаза не болели, о чем я этому силуэту и сообщила.