Чтение онлайн

— Отлично, теперь давай попробуем тебя усадить на кровати. Если получится, и ты не почувствуешь слабости или резкой боли в животе, то я принесу бульон. Ты когда последний раз ела, кстати?

— В пятницу днем, в школе, кажется, — совсем тихо ответила я. Впрочем, странная девица меня услышала.

— Ох ты ж елки… Сегодня, к твоему сведению, вечер вторника. Ладно. Сама сесть сможешь?

Вместо ответа, я попыталась приподняться и тут же упала обратно, задрожав от слабости. Девушка укоризненно покачала головой и подошла ко мне. Затем помогла приподняться и переложила подушки таким образом, чтобы я могла на них облокотиться и полусидеть, не предпринимая для этого никаких усилий. Живот не болел. Ну, почти не болел, если не прикасаться к нему и не пытаться еще как-то изменить положение тела. Я пришла к выводу, что отделалась синяками и серьезных повреждений быть не должно (ну, может ребро сломала, судя по тому, оно нестерпимо болело), и сообщила ей об этом. Девушка удовлетворенно кивнула, пробурчав под нос что-то о том, что заставит Спайка обследовать меня в частной клинике. Затем она вышла из комнаты, сказав мне не вырубаться до ее возвращения.

Я и не стала. Сидела и думала о том, что я теперь — убийца, которую покрывают и к тому же порченая, из-за того, что со мной сделал тот парень. По лицу текли слезы, на душе царил полный раздрай, и мне даже как-то жаль было, что меня там не добили. Когда это все происходило, я думала лишь о том, что я должна выжить. А теперь, выжив, жалею, что не померла. Мерзковатое ощущение. Хотя то, что стоит прикрыть глаза — и перед ними предстает грязная рука, стягивающая трусики с лежащей неподвижно меня, было во сто крат мерзее. Меня снова начало знобить, и я усилием воли приказала себе не думать об этом.

Вернулась девушка, держа в руках чашку с чем-то горячим. Я втянула носом воздух и поняла, что это куриный бульон. Желудок заурчал, отвлекая меня от мрачных мыслей. Внутренний голос язвительно переиначил избитую фразу: «Желание сдохнуть приходит и уходит, а пожрать хочется всегда». Я криво улыбнулась, отпивая из чашки, что моя вынужденная сиделка держала в руках, немного едва теплого бульона. Я не жаловалась и пила по чуть-чуть, понимая, что если выпить сразу много, меня опять стошнит. Когда я выпила где-то половину чашки, девушка забрала ее у меня и сообщила, что придет еще минут через сорок. Я ее поблагодарила, и она ушла.

Вернулась она позже и не одна. Вместе с нею зашли два амбала в белых халатах, вызывавшие у меня неприятнейшие ассоциации и вместе с ними — желание спрятаться куда-нибудь под кровать, и благообразный дядечка в летах, очевидно, доктор. Когда один из амбалов протянул ко мне руки, я, вопреки разуму, панически заорала, требуя, чтобы меня не трогали. Девушка устало произнесла.

— Это помощники врача. Ты сама на ногах не устоишь, а тебя надо осмотреть. Держи свою панику в руках!

— Я знаю, — мрачно огрызнулась я. — А еще я знаю, что не хочу, чтобы меня трогали. Сама встану.

Она язвительно фыркнула.

— Валяй. Упадешь — ловить никто не будет.

И я действительно встала. С трудом, держась за тумбу рядом с кроватью, в одном белье и босиком, но я стояла. Хоть и дрожала, как осиновый лист. В комнате все еще было темно, так что различить толком как выглядела девушка я не могла, однако, мне показалось, что она смотрит на меня с одобрением. Врач во всю эту странную сцену не вмешивался, но подошел ко мне и начал ощупывать. Это тоже было неприятно и иррационально хотелось вырываться, но я держалась, понимая, что осмотр мне необходим и последующая перевязка тоже.

Спустя пять или семь минут этого странного поверхностного осмотра, он резюмировал неожиданно низким голосом:

— Пока могу сказать только то, что у нее сломано ребро. Но девушку нужно к нам. Хотя бы на два дня, сделать рентген, перевязать, назначить лечение, выяснить, нет ли повреждений внутренних органов. Правда, если вы хотите, чтобы об этом никто не знал, то такая конфиденциальность влетит в копеечку.

В комнату вошел Спайк, и он же ответил доктору:

— Деньги — не проблема, забирайте на столько, на сколько потребуется. Но как только она более-менее окрепнет — я хочу, чтобы ее вернули сюда. Договорились?

Доктор кивнул. Меня никто ни о чем не спрашивал, только укутали в теплый махровый халат, и, против моей воли, скрутили и донесли до врачебной машины. Так начались две недели моего лечения у доктора Баргинова.

Время лечения оказалось настолько тягучим, затянутым, и полном моих кошмаров о том, как я убиваю этого Андрея, о поступке его подручного и о гараже Агатова, что я предпочла выкинуть его из памяти. Вместе с периодом восстановления, когда меня шатало по одиночной палате, а санитары были вынуждены заставлять меня есть, потому что сама я отказывалась это делать, да и перелом нещадно болел, вместе со всеми полученным мною за насыщенные дни рядом с Денисом синяками, ссадинами и ушибами. Сейчас, спустя две недели, болело лишь тщательно зафиксированное посредством бинтов вокруг груди ребро, да, как бы пафосно это ни звучало, душа.

То, что мне сообщили по-поводу той «операции» моего вызволения так же не внушало оптимизма. Они не нашли Агатова. Он сбежал, пока его дружок меня насиловал, очевидно, предупрежденный о предстоящем рейде на его обиталище кем-то, осведомленным об этом. Проще говоря, крысой. И теперь к тем фантомам, что мучили меня ночами добавился до омерзения реальный страх. Что этот слетевший с катушек «положительный» отличник вернется, и снова утащит меня черт знает куда, чтобы добить.

Не самые типичные страхи для семнадцатилетней девушки, не правда ли? Спайк, кстати, так ни разу меня и не навестил. Вместо него приходила та девушка, что поила меня бульоном, Марина. Когда мы разговорились с ней в ее первый приезд в больницу, я даже вспомнила, что знаю, кто она такая. Вспомнила тот бесконечно-далекий подслушанный разговор в заброшенном кабинете химии, положивший начало моим злоключениям. Это была та самая «Маришка» на смену места работы которой они спорили. Как выяснилось, студентка-заочница, которая зарабатывала себе на жизнь ведением хозяйства в домах богатых бездельников, вроде Белоусова.

А еще там, в больничной палате, я наконец смогла ее рассмотреть. Это была невысокая, чуть выше меня, длинноволосая кудрявая блондинка. У нее были полные, от природы розоватые губы, большие зеленые глаза, с короткими, но пушистыми ресницами. Черты лица она имела мягкие, не считая волевого подбородка, и только шрам у виска немного нарушал эту гармонию. Как говорила сама Марина, это она в детстве ударилась об утюг. Шрам был глубокий, и мне не составляло труда понять, что утюг был раскаленный, либо ее кто-то ударил им намеренно. Может, она поэтому зарабатывает на жизнь сама, и никогда не упоминает о семье? Не знаю, но мне показалось, что это все как-то связано.

Фигурой она обладала неплохой, но не идеальной. Имея красивую пышную грудь, четвертого, кажется, размера, которой я откровенно завидовала, эта девушка была немного полноватой. Впрочем, тонкая талия и широкие бедра скрадывали лишний вес, тем более, что она никогда не носила ничего обтягивающего. По крайней мере, при мне. Стандартной одеждой Марины были свободные черные или серые брюки в сочетании с белой блузкой и белыми туфлями на невысоком каблуке, которые всегда были в идеальном состоянии.

Красилась она ярко, а еще имела очень живую мимику и великолепно умела косить под дурочку, чуть приоткрывая губы, широко распахивая глаза и меняя тон на просительный. По ее словам, таким образом она легко обманывала порою даже Спайка, хоть он и знал, кого принял на работу. Марине было двадцать лет, и она, с ее легким характером и одновременно, умением заставить людей прислушаться к ней, очень мне нравилась. Особенно тем, что единственная поддерживала меня сейчас, хоть я и была ей фактически никем.