Чтение онлайн

Если спросить более века спустя, что именно они праздновали, то невозможно найти категоричный ответ. Отчасти, несомненно, они радовались окончанию самой долгой и трудной сессии, которую когда-либо проводил американский Конгресс. Отчасти они испытывали облегчение от того, что катастрофа, которой они боялись, не произошла, ведь Дэниел Уэбстер был не одинок в своём убеждении, что «если бы генерал Тейлор остался жив, у нас была бы гражданская война». [184] Отчасти они были рады верить, что вечный территориальный вопрос, вечное Уилмотское провизо, вездесущий вопрос о рабстве не будут теперь довлеть над всеми их сделками, и они чувствовали себя так же, как Стивен А. Дуглас, который заявил, что «решил никогда больше не произносить речи по вопросу о рабстве в палатах Конгресса», или как Льюис Касс, который сказал: «Я не верю, что какая-либо партия может быть создана сейчас в связи с этим вопросом о рабстве. Я думаю, что этот вопрос решен в общественном сознании. Я не считаю нужным произносить речи по этому поводу». [185]

Но хотя они могли с некоторой уверенностью праздновать урегулирование, было не совсем ясно, что это за урегулирование. Большинство мер, конечно, выглядели четко сформулированными: принятие Калифорнии, границы Техаса, положения о беглых рабах и положения, касающиеся рабства и работорговли в округе Колумбия, были достаточно очевидны. Но, за исключением Калифорнии, эти вопросы не представляли собой серьёзных проблем. Большой проблемой, центральным вопросом, был вопрос о рабстве на территориях. Что же предприняло поселение в связи с этим?

Ответ, конечно же, заключался в том, что Нью-Мексико и Юта были организованы как территории без каких-либо ограничений на рабство. Очевидно, что здесь не было Провизо Уилмота; столь же очевидно, что не было и географической границы. Но означало ли это принятие южной доктрины об обязательном конституционном распространении рабства или подразумевало народный суверенитет в том смысле, что статус рабства оставлялся на усмотрение территориального законодательного органа? Когда «Омнибус» Клея вышел из комитета, он содержал кажущийся ответ на этот вопрос, поскольку конкретно запрещал территориальным законодательным органам принимать какие-либо законы «в отношении африканского рабства». Некоторые северяне надеялись, что это означает, что закон Мексики, запрещавший рабство, останется в силе, но представляется достаточно очевидным, что больше всего выиграл Юг, поскольку этот пункт оставлял ситуацию, при которой Конгресс сам не исключал рабство на территории и не позволял это сделать законодательным органам территории. Но это положение в измененном виде было вычеркнуто до поражения «Омнибуса», причём и Клей, и Дуглас добивались его исключения. [186] Ещё до этого, когда Дуглас представлял законопроекты о территориях в комитете, он сделал весьма многозначительное замечание о том, что в комитете существуют разногласия по некоторым вопросам, в отношении которых каждый член комитета оставляет за собой право высказывать своё собственное мнение и действовать в соответствии с ним. По всей видимости, это означало, что двусмысленность первоначального народного суверенитета Касса все ещё сохранялась, хотя Дуглас лично не прибегал к ней, а Касс перестал это делать. [187] Для них и других северных конгрессменов «невмешательство» Конгресса означало, что законодательный орган территории может исключить рабство из территории, но для южных конгрессменов это означало, что рабство не может быть исключено, по крайней мере до образования штата. Только поддержка обеих этих групп обеспечила тот небольшой перевес, с которым были приняты территориальные законопроекты, и если бы смысл был явным, то меры потерпели бы неудачу. Дуглас, ясно понимая ситуацию, расценил двусмысленность как благотворную и оставил её без внимания. Но вопрос должен был быть как-то решен, и общее осознание этого факта, вероятно, послужило толчком к включению поправок, распространяющих действие Конституции на все территории и предусматривающих возможность обжалования решения о рабстве в Верховном суде. Эти поправки имели двойной эффект: они признавали недействительными местные мексиканские законы, запрещавшие рабство, если такие законы противоречили Конституции, а также предоставляли федеральным судам эффективную юрисдикцию по вопросу о том, может ли законодательный орган территории конституционно ограничивать рабство. Поскольку территориальный вопрос был обойден путем передачи его на рассмотрение судов, урегулирование 1850 года, при всей его кажущейся конкретности, очень напоминало компромисс Клейтона, принятый двумя годами ранее, который, по словам Томаса Корвина, предлагал принять иск вместо закона. Истинный смысл актов 1850 года стал бы очевиден, если бы законодательное собрание территории Нью-Мексико или Юты приняло закон, исключающий рабство, после чего судебный иск, без сомнения, оспорил бы его конституционность. Но поскольку ни одна из территорий не предприняла таких действий, многие историки упустили из виду этот аспект Компромисса.

После принятия мер 1850 года Дуглас вполне мог вернуться в Чикаго и заявить, что соглашение признает «право» народа регулировать «свои внутренние проблемы и внутренние институты своим собственным способом», а Роберт Тумбс, тесно сотрудничавший с лейтенантами Дугласа в Палате представителей, мог вернуться в Джорджию и сказать своим избирателям, что они вновь обрели принцип, который так неразумно выторговали в 1820 году, — право жителей любого штата держать рабов на общих территориях. Ещё до того, как Конгресс закрылся, Салмон П. Чейз уже едко заявил: «Вопрос о рабстве на территориях был обойден. Он не был решен». [188]

Если такой человек, как Чейз, рассматривая поселение с близкого расстояния, заметил, что территориальная проблема не была решена, то читатель двадцатого века, рассматривая его с дальнего расстояния, может заметить, что две великие проблемы — рабство и Союз — также не были решены. Из-за этих упущений вердикт о мерах 1850 года стал предметом постоянных споров среди историков, частично связанных с разногласиями в отношении ценностей, а частично — с разногласиями в отношении возможных альтернатив в 1850 году. Если говорить о ценностях, то авторы, придающие большое значение сохранению Союза или поддержанию мира, склонны считать компромисс конструктивным, поскольку он помог сохранить эти две ценности, в то время как авторы, придающие большое значение искоренению рабства, обычно осуждают компромисс как направленный на увековечивание рабства. Поскольку историк не обладает особой компетенцией в оценке относительного приоритета этих ценностей, что является скорее вопросом этики, чем истории, он не может внести большой вклад в разрешение разногласий по их поводу, разве что отметить, что наиболее успешные государственные деятели обычно стремились прагматично примирить ценности, а не следовать жесткой логике, жертвуя одной ценностью ради другой. Но как специалист по сбору фактов историк должен быть в состоянии внести свой вклад в разрешение разногласий относительно характера альтернатив в 1850 году. И Север, и Юг неохотно шли на уступки, потому что компромиссщики были убеждены, что ближайшими альтернативами компромиссу являются воссоединение или война, а возможно, и то, и другое. Такое прочтение альтернатив подразумевает как убеждения, так и факты, и историки, конечно же, не согласны с ними, как с фактами. Некоторые историки утверждают, что твёрдая политика Тейлора позволила бы преодолеть кризис и предотвратить опасность сецессионизма, пока он ещё только зарождался, до того как его частичная победа в 1850 году и последующее десятилетие разногласий сделали его неуправляемым. Другие утверждают, что разрушительные силы в 1850 году были чрезвычайно мощными и что компромисс дал Союзу ещё одно необходимое десятилетие для роста силы и сплоченности, прежде чем он столкнулся с испытанием, которое даже в 1860 году оказалось для него слишком сильным.

Ни один историк не может с уверенностью заявить, что любая из этих оценок ситуации верна. Что же тогда он может сказать? Он может сказать, что в 1832 и в 1861 годах люди также столкнулись с кризисами, в которых некоторые считали, что опасность воссоединения преувеличена, что она утихнет, если с ней твёрдо справиться и не поощрять её «умиротворением». В 1832 году это оказалось хотя бы отчасти верным, хотя уступки, конечно, были сделаны; в 1861 году это оказалось неверным. Были ли опасности 1850 года более похожи на опасности 1832 или 1861 года? На мой взгляд, факты свидетельствуют о том, что к 1850 году сопротивление южан позиции свободных земель было настолько сильным и широко распространенным, что для сохранения Союза Юг нужно было либо примирить, либо принудить. Верно, что сторонники воссоединения Юга начали уступать позиции южным умеренным задолго до принятия Компромисса, но я считаю, что это произошло потому, что компромисс был уверенно ожидаем, и Юг явно предпочел компромисс воссоединению.

Если бы согласие по этому вопросу было возможно, а это не так, то какой вывод можно было бы сделать о достоинствах политики умиротворения в 1850 году с точки зрения ценностей мира, союза и даже борьбы с рабством? Что касается мира, то умиротворение 1850 года длилось менее десяти лет, и его можно легко списать на то, что это была лишь временная остановка или отсрочка войны. Но ни один мир не бывает вечным, и ни один миротворец, включая Генри Клея, не несет ответственности за последующие акты, такие как закон Канзаса-Небраски и решение по делу Дреда Скотта, благодаря которым хорошо продуманный, но хрупкий мир может быть впоследствии разрушен. Что касается Союза, то высший вызов Союзу в конечном итоге не был предотвращен; он был лишь отложен. Но десятилетие задержки стало также десятилетием роста физической силы, сплоченности и технологических ресурсов, что позволило Союзу противостоять высшему вызову гораздо более эффективно. (И это не говоря уже об относительном преимуществе, которое никто не мог предвидеть, — о том, что в момент, когда жизненно необходимо было лидерское величие, в Белом доме оказался Авраам Линкольн, а не Миллард Филлмор). Даже если говорить о борьбе с рабством, трудно понять, что компромисс в конечном итоге служил целям идеалистов-антирабов в меньшей степени, чем тем, кто заботился прежде всего о мире и союзе, хотя легко понять, почему антирабовладельцы находили это лекарство более неприятным. Если, как считал Линкольн, дело свободы было связано с делом Союза, то политика, безрассудно решавшая судьбу Союза, вряд ли могла способствовать делу свободы.

Эти выводы кажутся тем более обоснованными, если принять во внимание данные о том, чего на самом деле стоили уступки Югу. Число беглых рабов, возвращенных своим хозяевам, было относительно невелико, и практически ни один раб не был перевезен в Юту или Нью-Мексико. [189] Оживлённые исторические споры о том, могли ли там перевозить рабов, не должны заслонять тот факт, что их практически не было. Таким образом, Север практически ничего не заплатил за десятилетнюю отсрочку, которая в конечном итоге оказалась благоприятной для борьбы с рабством и Союза. Тем не менее, в то время и впоследствии историки критиковали это соглашение, в основном с антирабовладельческой точки зрения, потому что, конечно, оно не было задумано как отсрочка — оно было задумано как постоянное урегулирование, чтобы спасти Союз, который остался бы наполовину рабским и наполовину свободным. С точки зрения антирабовладельцев, это соглашение может быть оправдано впоследствии с точки зрения результатов, но оно никогда не будет оправдано с точки зрения намерений.

С другой стороны, ирония заключается в том, что историки, симпатизирующие Конфедерации, редко сожалеют об этом урегулировании, хотя оно привело к фатальной десятилетней задержке в утверждении независимости Юга. К 1850 году некоторые южане, такие как Кэлхун, поняли, что время работает против них и что они проиграют, если будут медлить. События последующих двух десятилетий показали, насколько реалистичными они были. Такие люди, как Роберт Тумбс, который так яростно говорил о сецессии, а затем принял компромисс, подготавливали почву для Аппоматтокса. Ирония заключается в том, что историки Юга не были достаточно логичны, чтобы осудить Тумбса и других сторонников Южного союза за компромисс, который, очевидно, оказался гибельным для Юга, в то время как историки, выступающие против рабства, осуждали Вебстера за компромисс, который в конечном итоге пошёл на пользу делу борьбы с рабством.

Очевидность давно показала, что Компромисс 1850 года не принёс ни безопасности для Союза, на которую надеялись многие, ни безопасности для рабства, которой опасались другие. Но в то время это ещё не было очевидным. Такие реалисты, как Дуглас и Чейз, понимали, что Север и Юг действовали не совсем согласованно и что договоренности по Юте и Нью-Мексико не давали ответа на территориальный вопрос. Но если сами по себе эти меры не были компромиссом, то могут ли они стать таковым? Дэниел С. Дикинсон надеялся на это и отмечал, что «ни Комитет тринадцати, ни какой-либо другой комитет, ни Конгресс не решили эти вопросы. Они были решены благодаря здоровому влиянию общественного мнения». [190] По крайней мере, этот Конгресс под руководством Генри Клея, Дэниела Уэбстера, Милларда Филлмора и Стивена А. Дугласа предотвратил кризис и урегулировал вопросы, с которыми не смогли справиться четыре предыдущие сессии Конгресса. [191] Оставалось выяснить, сможет ли американский народ, Север и Юг, своей санкцией превратить это урегулирование в компромисс.

В послании Милларда Филлмора к Конгрессу в декабре 1850 года была озвучена доктрина, которая вскоре была принята защитниками компромисса в качестве статьи веры. По словам президента, меры, принятые на предыдущей сессии, урегулировали некоторые чрезвычайно опасные и волнующие вопросы. Законодательство было «по своему характеру окончательным и бесповоротным», и он рекомендовал Конгрессу придерживаться его как «окончательного решения». [192] Слово «окончательный» быстро стало нарицательным и звучало в залах Конгресса на протяжении двух следующих сессий. Стивен А. Дуглас также озвучил его, когда назвал компромисс «окончательным решением» и призвал своих коллег считать вопрос о рабстве решенным. «Давайте прекратим агитацию», — сказал он, — «остановим дебаты и закроем тему». Вскоре сторонники окончательного решения не ограничились простым обещанием поддержать соглашение, а призвали запретить всех, кто не согласится с ним. В Конгрессе десять членов от свободных штатов и тридцать четыре от рабовладельческих поставили свои подписи под обещанием, что они никогда не окажут политической поддержки тому, кто не будет положительно настроен на соблюдение компромисса. Тем временем сенатор Генри С. Фут представил резолюции, подтверждающие одобрение конгрессом окончательного решения. Он не смог провести их на короткой сессии, но аналогичные резолюции прошли в Палате представителей на следующей сессии 103 голосами против 74, причём 54 северянина и 20 южан высказались против. [193] На той же сессии приверженность окончательному решению возникла и в обеих партийных фракциях, но демократы по тактическим соображениям уклонились от принятия обязательства, а виги приняли резолюцию на фракции, в которой участвовало так мало людей, что её принятие мало что значило. [194]