Чтение онлайн

Разумеется, это не могло произойти без антагонизма внутри Демократической партии. Оглядываясь назад, можно сказать, что зарождающиеся разногласия существовали уже давно. Ещё с тех времен, когда Мартин Ван Бюрен боролся за право сместить Джона К. Кэлхуна в пользу Эндрю Джексона, в партии существовали северное и южное крылья, но сам Джексон сурово предостерегал от подобных расколов, а переход Кэлхуна к вигам в значительной степени уничтожил его секционное влияние среди южных демократов. Партия оставалась единой под умелым руководством Ван Бюрена, и поражение в 1840 году лишь обострило решимость восстановить демократический контроль в 1844 году. Но тут на первый план вышел вопрос об аннексии Техаса, и с этим вопросом в демократической партии произошли три роковые вещи. Во-первых, южные демократы саботировали переизбрание Ван Бурена и сделал это при обстоятельствах, которые оставили после себя глубокую горечь. До того как техасский вопрос стал актуальным, многие делегаты от Юга на съезде демократов уже были выбраны и привержены Ван Бюрену таким образом, что у них не оставалось другого выбора, кроме как голосовать за него. Затем, когда Ван Бюрен выступил против аннексии, они искали способ заблокировать его выдвижение и нашли его в применении правила, которое использовалось на съезде 1832 года и требовало голосования двух третей делегатов за выдвижение. Эта стратегия не только блокировала волю большинства, но, что ещё хуже, означала, что несколько человек, приверженцев Ван Бюрена, голосовали за правило, призванное предотвратить его выдвижение. В их глазах это выглядело законным средством вернуть себе свободу действий, которую они потеряли из-за преждевременного обещания. Но друзьям Ван Бюрена казалось, что лидера партии вероломно убивают в доме его друзей и что зловещая сила, действующая в этом случае, — это нечто, получившее название «Власть рабов». Многие демократы-северяне так и не забыли и не простили этого, о чём завсегдатаи партии узнали, когда четыре года спустя Ван Бюрен выставил свою кандидатуру от третьей партии. [37]

Единственное, что удерживало партию в этом кризисе, — то, что сама номинация оказалась не столько победой врагов Ван Бюрена, сколько компромиссом между его врагами и его друзьями. Приз не достался Льюису Кассу, главному сопернику Ван Бюрена в голосовании; платформа также не одобряла аннексию рабовладельческого Техаса. Вместо этого съезд выдвинул тёмную лошадку, Джеймса К. Полка из Теннесси, и у южных менеджеров этого кандидата хватило ума договориться, чтобы его имя сначала выдвинули делегации из Массачусетса и Пенсильвании. Кроме того, съезд уравновесил цель расширения Техаса с целью расширения Орегона. Таким образом, новые свободные территории компенсировали бы новые рабские территории, и общенациональный импульс экспансии мог быть реализован без возбуждения межнациональной ревности. С неискренним заявлением о том, что обе территории уже по праву принадлежат Соединенным Штатам, платформа призывала к «повторной оккупации Орегона и повторной аннексии Техаса — всей территории Орегона». Баллотируясь на этой платформе, Полк получил близкое, но решающее большинство голосов в каждом штате нижнего Юга, победил во всех штатах Северо-Запада, кроме Огайо, а также выиграл Мэн, Нью-Гэмпшир, Нью-Йорк и Пенсильванию, таким образом, получив президентское кресло с хорошо распределенной поддержкой по двум направлениям.

Орегонскому вопросу не уделялось особого внимания в этой кампании, а использование агрессивного лозунга «Пятьдесят четыре сорок или сражайся», который многие историки приписывают этой кампании, на самом деле появилось позже. [38] Но у северных демократов были все основания ожидать, что Полк будет настаивать на свободной территории в Орегоне так же энергично, как и на рабской территории в Техасе. Однако по мере развития событий они увидели, что претензии на весь Орегон отошли на второй план, в то время как в феврале 1845 года было проведено голосование об аннексии Техаса, в январе 1846 года войска были отправлены на самый дальний край спорной зоны между реками Нуэсес и Рио-Гранде, а в мае была объявлена война с Мексикой. Они поддержали эти шаги с большой солидарностью, но в июне Полк представил Сенату договор о разделе страны Орегон примерно поровну между Великобританией и Соединенными Штатами, вдоль 49-й параллели. В этот момент сдерживаемое негодование северных демократов вырвалось наружу в виде потока горьких обвинений. «Техас и Орегон родились в один и тот же миг, их выхаживали и лелеяли в одной и той же колыбели — на Балтиморском конвенте», и никто не колебался по поводу Орегона, пока Техас не был принят, воскликнул сенатор Ханнеган из Индианы; но затем «своеобразные друзья Техаса повернулись и стали делать все возможное, чтобы задушить Орегон!» Представитель Джон Уэнтуорт из Иллинойса принял к сведению циркулировавшие в то время предсказания, что Юг, «использовав Запад, чтобы получить Техас, теперь откажется от него и выступит против Орегона». В вопросе о ратификации сенаторы-демократы Севера впервые открыто восстали против администрации. Двенадцать из них проголосовали против договора и только трое — за. Их голоса были едва компенсированы голосами демократов из рабовладельческих штатов, шестнадцать из которых проголосовали «за», а двое — «против». Президент-демократ добился желанной ратификации только потому, что все виги в Сенате поддержали его, и окончательный результат голосования составил 41 к 14. Но это было дорогостоящее мероприятие.

Как вскоре узнал Полк, победа была куплена. Орегонский компромисс оставил у многих северных демократов чувство предательства; он стал сигналом первого открытого разрыва в Конгрессе между южным и северным крылом Демократической партии; он разрушил биссектрису экспансии. Таким образом, он стал второй роковой причиной раскола в демократической партии. [39]

Третьим яблоком раздора стал тариф. И здесь снова слишком ловкие методы ведения предвыборной кампании Полка создали проблемы для его администрации. Во время кампании он написал двусмысленное письмо Джону К. Кейну из Филадельфии, в котором не совсем точно указал, что выступает за защитный тариф, но выразил одобрение «защиты всех великих интересов всего Союза… включая мануфактуры». Имея на руках этот документ, лидеры демократов Пенсильвании смогли убедить избирателей, а возможно, и самих себя, что Полк не будет снижать пошлины, и они провели его в штате против Клэя. Но когда Полк назначил Роберта Дж. Уокера, человека, придерживавшегося убеждений свободной торговли, своим секретарем казначейства, и когда Уокер подготовил при поддержке администрации меру, которая стала одним из немногих реальных снижений тарифов в американской истории, демократы Севера снова почувствовали себя обманутыми. В июле 1846 года законопроект Уокера прошел Палату представителей с перевесом в 1 14 голосов против 95, причём семнадцать демократов-северян присоединились к вигам, голосовавшим категорически против. В Сенате он прошел с перевесом в один голос, 28 против 27, причём три демократа-северянина выступили против, а один виг, под давлением указаний законодательного собрания своего штата, поддержал законопроект. Противники северян быстро отметили, что мера не могла бы пройти без голосов двух новых сенаторов из Техаса. [40]

Спустя 26 месяцев после поражения Ван Бюрена на съезде в Балтиморе, через семь недель после принятия Орегонского компромисса, спустя чуть больше недели после введения в действие тарифа Уокера, Дэвид Уилмот предложил свою провокацию. Реакция северных демократов показала, что у многих из них были счеты с жизнью. В этом смысле провизорий Уилмота можно объяснить с точки зрения партийной политики, как кульминацию серии внутрипартийных разборок, которые приняли секционную форму в демократической организации.

Однако в перспективе более чем столетия эти партийные дрязги кажутся не столь важными сами по себе, сколько свидетельствуют о глубоком расколе среди американского народа. Если политики предпочитали бунтовать по вопросу о рабстве, а не по тарифному вопросу или вопросу о границах Орегона, это само по себе отражало их понимание того, что общественное мнение по вопросу о рабстве было таким, что оно могло стать стратегическим фокусом для их действий. По секционным линиям происходило резкое разделение, и это разделение находило своё выражение в расстановке сил в национальной политике. Эта политизация секционности может показаться слишком очевидной, чтобы заслуживать формального анализа, но важно признать, что в более ранние времена важные секционные различия существовали, не принимая хронической политической формы, и секционное разделение всегда могло принимать и иногда принимало другие формы, такие как экономическое соперничество между Новым Орлеаном и Буффало за торговлю в верхней части долины Миссисипи или более поздний культурный сепаратизм, с помощью которого южане стремились развивать литературу, издательское дело и систему образования, независимую от северной. Но вместо того, чтобы развиваться в основном в экономическом или культурном контексте, секционализм середины века выражался в первую очередь в политических распрях. Лидерами секций были партийные вожди; секционные битвы происходили в Конгрессе, на съездах и в законодательных органах; власть, за которую они боролись, была политическим контролем; а их цели были мерами политическими, такими как акты Конгресса, организация территорий, принятие штатов. Тот факт, что секционный импульс действовал в рамках политической среды, очень важен, поскольку он означал, что условия и обстоятельства этой среды оказывали важное влияние на то, как секционные силы проявляли себя. Например, частота американских выборов означала постоянную эксплуатацию секционной напряженности для возбуждения избирателей; в системе с меньшим количеством обращений к избирательной урне секционная агитация могла бы быть менее хронической. Другой политической особенностью, которая в значительной степени обусловила действие секционных сил, была несхожесть баз представительства в Сенате и Палате представителей. Такая система, как правило, делала южное влияние доминирующим в одной ветви власти, а северное — в другой, что, в свою очередь, означало, что в Конгрессе возникали тупиковые ситуации, продлевающие междоусобные распри. Кроме того, огромное значение имело взаимодействие между секционализмом и партийной системой. Принято считать, что существование двух национальных партий, каждая из которых имела как северное, так и южное крыло, оказывало объединяющее воздействие, которое нивелировало разрушительные тенденции секционизма. В каком-то смысле это может быть правдой: безусловно, верно, что каждое секционное крыло пыталось сотрудничать с другим крылом своей собственной партии. Например, экстремизм северных и южных демократов сдерживался их связью друг с другом. Но, с другой стороны, внутрипартийное соперничество заставляло каждое секционное крыло соревноваться с соответствующим секционным крылом другой партии в проявлении секционного рвения: южные демократы и южные виги старались превзойти друг друга в доказательствах преданности рабству; северные демократы и северные виги — в приверженности свободной земле. И каждый пытался дискредитировать своего соперника внутри секции, предполагая, что этот соперник продался своему коллеге из другой секции. Южные виги настаивали на том, что южные демократы — союзники фрекен-сойлеров; когда Тейлор выдвинул свою кандидатуру на пост президента в 1848 году, северные демократы воспользовались тем, что северные виги приняли луизианского рабовладельца в качестве своего лидера.

Другой важнейшей особенностью политической системы, которая также определяла функционирование секционализма, было преобладающее признание концепции негативного государства и сильных конституционных ограничений власти центрального правительства. Эти ограничения, по сути, означали, что Конгресс мало что мог сделать с рабством, кроме как говорить о нём. Служа доской для непрекращающейся секционной дискриминации, Конгресс не имел полномочий выступать в качестве эффективного арбитра в секционных спорах и, по сути, даже не мог напрямую обратиться к вопросу о рабстве.

Поскольку секционный импульс принял политическую форму, а политические обстоятельства обусловили действие секционизма, эта книга, представляющая собой исследование секционного конфликта, будет посвящена в первую очередь политическим событиям. Но предварительно следует признать, что секционализм не был изначально или по своей сути политическим явлением, и важно рассмотреть секционализм в его дополитической форме. Что изначально отличало Север от Юга? Как различия стали источниками напряженности? Какую роль сыграли культурные различия, экономическое соперничество, идеологические разногласия? И, прежде всего, какова была роль рабства в возникновении межнационального конфликта?

Рассматривая секционализм в самых общих чертах, можно заметить, что в стране с такими масштабами и физическим разнообразием, как Соединенные Штаты, обязательно существуют региональные различия, которые могут привести к несходству, четко отличающему один регион от другого, или к конфликтам интересов, в результате которых региональные группы начинают соперничать друг с другом. Такой процесс всегда происходит в большей или меньшей степени и обычно уравновешивается другими, объединяющими силами, так что секционные тенденции не становятся разрушительными. Но секционность была хроническим явлением в американской истории. Временами раскол между Востоком и Западом казался даже более глубоким и серьёзным, чем раскол между Севером и Югом. В этом смысле можно утверждать, что раскол между Севером и Югом, закончившийся Гражданской войной, не был чем-то уникальным, а был лишь наиболее острым проявлением явления, которое возникало снова и снова. [41]

Однако остается проблема, почему секционность 1850-х годов была гораздо более разрушительной, чем любая другая секционная борьба в американской истории. Это единственный случай, когда объединяющие силы не смогли уравновесить раскольничьи тенденции, когда накал междоусобных чувств был практически ничем не сглажен. Чем объясняется эта уникальная неудача?

Объяснение неконтролируемого роста сектантства в 1850-е годы было одной из главных проблем американской исторической науки. Уточнения в интерпретации были бесконечными, но в целом сложилась одна школа мысли, которая рассматривает наличие негритянского рабства на Юге и его отсутствие на Севере как суть секционных противоречий, в результате чего термин «секционный конфликт» становится не более чем эвфемизмом для обозначения борьбы из-за рабства. В противовес этой точке зрения другие историки утверждают, что приверженность Севера идее равенства негров была минимальной, что длительная борьба за рабство на территориях едва ли касалась жизненно важного вопроса о подневольном состоянии более 3 миллионов человеческих жертв, и поэтому в движении «против рабства» было недостаточно антирабов, чтобы оправдать объяснение секционного конфликта в первую очередь с точки зрения проблемы рабства. Такие авторы предложили два альтернативных объяснения: одно из них рассматривает борьбу как столкновение глубоко несхожих культур, чьи различия выходили за рамки разногласий по поводу рабства; другое — как столкновение экономических интересов зарождающегося индустриализма, с одной стороны, и плантационного сельского хозяйства — с другой.

Сторонники культурного объяснения секционизма утверждают, что жители Севера и Юга враждовали не только потому, что не соглашались с негритянским рабством, но и потому, что жили в разных культурных мирах. По их мнению, хлопковые и табачные плантации, изолированные поселения в глубинке и натуральные хозяйства Юга были частью сельского и сельскохозяйственного образа жизни, статичного по скорости изменений, децентрализованного и более или менее примитивного по своей социальной и экономической организации и личного по своим отношениям. Южане придавали большое значение таким ценностям, как верность, вежливость и физическая храбрость — это привычные добродетели простых сельскохозяйственных обществ с примитивными технологиями, в которых интеллект и навыки не имеют большого значения для экономики. Напротив, Север и Запад, хотя и оставались сельскохозяйственными и сельскими по статистическим меркам, начали реагировать на динамичные силы индустриализации, массового транспорта и современных технологий и предвосхищать мобильную, подвижную, равноправную, высокоорганизованную и безличную культуру городов и машин. Их ценности — предприимчивость, адаптивность и способность добиваться успеха в конкурентной борьбе — не были ценностями Юга. По мнению некоторых ученых, сумма этих различий была настолько велика, что Север и Юг фактически стали отдельными культурами, или, как говорят, разными цивилизациями. Любое их объединение, лишённое основы гомогенности, должно быть искусственным и, так сказать, фиктивным. Если Север и Юг вступали в политическое противостояние, то только из-за этой общей несовместимости, а не из-за разногласий по поводу рабства или какого-то другого отдельного, конкретного вопроса. Две культуры все равно столкнулись бы, даже если бы все негры были свободны. Что касается рабства, то, конечно, южная система подневольного труда была статичной и архаичной, а северная система наемного труда — изменчивой и конкурентоспособной. Но каждая из них, по-своему, могла быть жестоко эксплуататорской, и различия между ними сами по себе не разделяли два общества, а были лишь отражением или аспектом более широкого и глубокого дуализма. Кроме того, как утверждает культурное объяснение, рабство само по себе не было определяющим фактом в жизни негра. Контролирующим фактором — тем, что делало его тем, кем он был, — был не его юридический статус в качестве движимого имущества, а его экономический статус в качестве сборщика и собирателя хлопка. Он был неквалифицированным рабочим в производстве сырья для мирового рынка, и все такие рабочие, будь то рабы или свободные, вели жизнь в лишениях. Сторонники этой точки зрения отмечают, что даже после освобождения повседневная жизнь негра не претерпела заметных изменений в течение почти семидесяти лет и, по сути, не менялась до тех пор, пока он не перестал работать на хлопковых полях. [42]