Надвигающийся кризис: Америка перед Гражданской войной, 1848-1861
Шрифт:
В колониальный период практически не было различий во мнениях секций относительно морали рабства, хотя существовала огромная разница в степени зависимости северных и южных колоний от рабского труда. Мораль XVIII века почти не рассматривала рабство как этическую проблему, [51] и этот институт существовал с юридической санкции во всех колониях. Позже, когда началась Война за независимость, а вместе с ней и революционные идеалы свободы, равенства и прав человека, и Север, и Юг в один голос осудили рабство как зло. На верхнем Юге развернулось мощное движение за добровольное освобождение рабов от их хозяев, а общества по освобождению и колонизации рабов процветали на Юге в течение более чем одного поколения после революции. И конгрессмены Юга, и конгрессмены Севера вместе голосовали за отмену ввоза рабов после 1808 года. Ордонансом 1787 года рабство было запрещено на Старом Северо-Западе; даже на Юге оно ограничивалось в основном ограниченными областями культуры табака и риса, которые были статичными. В этот момент многим мужчинам в обеих частях света казалось, что это лишь вопрос времени, когда институт увянет и умрет. [52]
51
Лоуренс В. Таунер, «Диалог Сьюолла и Саффина о рабстве», William and Mary Quarterly, 3rd series, XXI (1964), 40–52, приходит к выводу, что рабство как таковое «не вызывало особых возражений вплоть до десятилетий революции». Об интеллектуальных истоках антирабовладельческого движения см. в David Brion Davis, The Problem of Slavery in Western Culture (Ithaca, N.Y., 1966), chaps. 10–14; о революции как поворотном пункте в отношении к рабству — Winthrop D. Jordan, White Over Black: Amencan Attitudes toward the Xegro (Chapel Hill, 1968), chap. 7.
52
О развитии и характере раннего антирабовладельческого движения и его силе на Юге см. в статье Стивена Б. Weeks, «Anti-Slavery Sentiment in the South», Southern History Association Publications, II (1898), 87–130; Mary Stoughton Locke, Anti-Slaveiy in Amenca, 1619–1808 (Boston, 1901); Alice Dana Adams, The Xeglected Period of Anti-Slavery in America, 1808–1831 (Boston, 1908); Robert McColley, Slavery and Jeffersonian Virginia (Urbana, 111., 1964); Donald L. Robinson, Slaveiy in the Stmcture of Amencan Politics, 1765–1820 (New York, 1971); Arthur Zilversmit, The First Emancipation: The Abolition of Slaveiy in the Xorth (Chicago, 1967); Clement Eaton, Freedom of Thought in the Old South (Durham, N.C., 1940), pp. 1–26; Gordon E. Finnic, «The Antislavcrv Movement in the Upper South before 1840», JSII, XXXV (1969), 319–342.
Однако, несмотря на наличие определенной доли антирабовладельческих настроений на послереволюционном Юге, есть серьёзные основания сомневаться в том, что антирабовладельческая философия Эпохи Разума когда-либо распространялась далеко за пределы интеллигенции Юга или очень глубоко в нижние слои Юга даже среди интеллигенции. В любом случае, по мере того как хлопковая экономика с её потребностью в рабском труде закреплялась в регионе, а центр южного населения и лидерства смещался на юг из Виргинии в Южную Каролину, наступала реакция. К 1832 году движение южан против рабства сошло на нет, и южане начали формулировать доктрину, согласно которой рабство было постоянным, морально правильным и социально желательным. По мере того как аболиционисты становились все более жестокими, Юг все больше оборонялся. Когда в 1829 году Дэвид Уокер опубликовал памфлет с призывом к восстанию, а в 1831 году последовало кровавое восстание Ната Тернера, многие южане восприняли это как доказательство того, что такая пропаганда начала действовать. В ответ на это Юг принял доктрину прорабовладельческого движения как вопрос веры, не подлежащий сомнению. Открытое обсуждение рабства попало под табу, и Юг установил то, что называют «интеллектуальной блокадой». [53]
53
Eaton, Freedom of Thought, pp. 27–161; Ulrich Bonnell Phillips, American Xegro Slavery (New York, 1918), pp. 132–149, о ранней защите рабства на Юге; Theodore M. Whitfield, Slavery Agitation in Virginia, 1829–1832 (Baltimore, 1930); Joseph Clarke Robert, The Road from Monticello: A Study of the Virginia Slavery Debate of 1832 (Durham, N.C., 1941); Kenneth M. Stampp, «The Fate of the Southern Antislavery Movement», JXH, XXVIII (1943), 10–22; Russel B. Nye, Fettered Freedom: Civil Liberties and the Slavery Controversy, 1830–1860 (East Lansing, Mich, 1949); Joseph Cephas Carroll, Slave Insurrections in the United States, 1800–1865 (Boston, 1938); Herbert Aptheker, American Xegro Slave Revolts (New York, 1943); William Sumner Jenkins, Pro-Slavery Thought in the Old South (Chapel Hill, 1935); Richard N. Current, «John C. Calhoun, Philosopher of Reaction», Antioch Review, III (1943), 223–234; William W. Freehling, Prelude to Civil I or: The Xullification Controversy in South Carolina, 1816–1836 (New York, 1965), в которой развивается тезис о том, что движение за нуллификацию, «хотя якобы и направленное на снижение тарифа, было также попыткой сдержать аболиционистов» (p. xii).
Тем временем в штатах к северу от Мэриленда и Делавэра рабство было отменено — либо сразу, либо постепенно. Эти штаты демонстрировали устойчивое неприятие рабства задолго до того, как началось воинственное движение за отмену рабства. Но в 1830-х годах появилась группа реформаторов — аболиционистов, — которые поставили вопрос о рабстве и вызвали широкие общественные настроения против него. Если предыдущие критики рабства довольствовались постепенностью, добровольным освобождением рабовладельцев и убеждением как методом, то аболиционисты требовали немедленных действий с помощью принудительных средств и прибегали к безудержному обличению рабовладельцев. Аболиционизм подпитывался всепроникающим гуманизмом, который превратил всю эту эпоху в период реформ; его стимулировал пыл великого евангелического возрождения; и он был поощрен британской отменой вест-индского рабства в 1837 году. Аболиционисты проповедовали своё дело с сотен кафедр, заваливали почту брошюрами, посылали на места многочисленных лекторов, организовали десятки местных обществ против рабства, а также две национальные ассоциации. Из аболиционистов лучше всего запомнился воинственный Уильям Ллойд Гаррисон и его сторонники Уэнделл Филлипс, Джон Гринлиф Уиттиер и Теодор Паркер, но более умеренные братья Таппан в Нью-Йорке, талантливый бывший раб Фредерик Дуглас и преданный и красноречивый проповедник Теодор Дуайт Уэлд в регионе Огайо при поддержке Джеймса Г. Бирни и сестер Гримке помогли активизировать общественное сопротивление рабству на моральных основаниях. Временами аболиционистов осуждали и преследовали, но к 1840-м годам они обрели несколько голосов в Конгрессе, включая не менее известного человека, чем бывший президент Джон Куинси Адамс, а к 1845 году им удалось добиться отмены «правила кляпа», которое не позволяло обсуждать антирабовладельческие петиции на заседаниях Конгресса. Таким образом, движение против рабства к середине сороковых годов прошлого века доказало, что оно является мощной силой в жизни Америки. [54] Отчасти это произошло потому, что становилось все более очевидным, что рабство не находится в процессе исчезновения, и этот вопрос не решится сам собой. Более того, это произошло потому, что очень многие люди чувствовали, что рабство представляет собой гигантское противоречие с двумя самыми основными американскими ценностями — равенством и свободой — и с христианской концепцией братства людей. Реакцию против рабства с точки зрения этих ценностей нельзя рассматривать как простую рационализированную защиту промышленных интересов Севера, поскольку некоторые из самых жестких критиков рабства также выступали против эксплуататорских элементов в северной системе фабричного труда, а некоторые промышленные магнаты Севера, такие как «хлопковые виги» из текстильной промышленности Массачусетса, в своём отношении к рабству были примирительны к Югу. [55]
54
О движении против рабства в целом и превосходную библиографию обширной литературы см. в Filler, Crusade Against Slavery. Кроме того, ниже приводятся не цитированные Филлером и не опубликованные впоследствии статьи: Benjamin P. Thomas, Theodore Weld, Crusader for Freedom (New Brunswick, N.J., 1950); Ralph Korngold, Two Friends of Man: The Story of William Floyd Garrison and Wendell Phillips (Boston, 1950); Russel B. Nye, William Lloyd Garrison and the Humanitarian Reformers (Boston, 1955); John L. Thomas, The Liberator: William Lloyd Garrison (Boston, 19G3); Walter M. Merrill, Against Wind and Tide: A Biography of William Lloyd Garrison (Cambridge, Mass., 19G3); Aileen S. Kradi-tor, Means and Ends in American Abolitionism: Garrison and His Critics on Strategy and Tactics, 1833–1850 (New York, 1969); Irving H. Bartlett, Wendell Phillips, Brahmin Radical (Boston, 1961); Tilden G. Edelstcin, Strange Enthusiasm: A Life of Thomas Wentworth Higginson (New Haven, 1968); Bertram Wyatt-Brown, Leuns Tappan and the Evangelical 1Гяг Against Slavery (Cleveland, 1969); Merton Dillon, Benjamin Lundy (Urbana, 111., 1966); Cerda Lerner, The Grimke’ Sisters from South Carolina (Boston, 1967); Martin Duberman, James Russell Lowell (Boston, 1966); Milton Meltzcr, Tongue of Flame: The Life of Lydia Maria Child (New York, 1965); James Brewer Stewart, Joshua R. Giddings and the Tactics of Radical Politics (Cleveland, 1970); Gatell, John Gorham Palfrey; Edward Magdol, Owen Lovejoy, Abolitionist m Congress (New Brunswick, N.J., 1967); David Donald, Charles Sumner and the Coming of the Civil Илг (New York, 1961); Richard H. Srwell, Jolm P Hale and the Politics of Abolition (Cambridge, Mass., 1965); Dwight Lowell Dumond, Antislavery: The Crusade for Freedom in America (Ann Arbor, Mich., 1961), важная работа с огромной эрудицией, но с недостаточной перспективой; Lawrence Lader, The Bold Brahmins: New England’s War Against Slavery, 1831–1863 (New York, 1961); Martin Dubennan (ed.), The Antislavery Vanguard: New Essays on the Abolitionists (Princeton, 1965); Clifford S. Griffin, Their Brothers’ Keepers: Moral Stewardship in the United States, 1800–1865 (New Brunswick, N.J., 1960); Benjamin Quarles, Black Abolitionists (New York, 1969); Hans L. Trefousse, The Radical Republicans: Lincoln’s Vanguard for Racial Justice (New York, 1969); Gerald Sorin, Abolitionism: A New Perspective (New York, 1972). О правиле кляпа Роберт П. Ладлум, «The Anti-Slavery ‘Gag Rule’, History and Argument», JHN, XXVI (1941), 203–243; Nye, Fettered Freedom, pp. 32–54; Samuel Flagg Bemis, John Quincy Adams and the Union (New York, 1956), pp. 326–383, 416–448; James M. McPherson, «The Fight Against the Gag Rule: Джошуа Ливитт и антирабовладельческое повстанческое движение в партии вигов, 1839–1842», JHN, XLVIII (1963), 177–195.
55
Филип С. Фонер, Бизнес и рабство: The New York Merchants and the Irrepressible Conflict (Chapel Hill, 1941), pp. 1–168; Thomas H. O’Connor, Lords of the Loom: The Cotton IVhigs and the Coming of the Civil War (New York, 1968).
Таким образом, с этой точки зрения, в основе секционного раскола лежал конфликт ценностей, а не конфликт интересов или конфликт культур.
Эти три объяснения — культурное, экономическое и идеологическое — долгое время были стандартными формулами для объяснения конфликта между сектами. Каждое из них отстаивается так, как будто оно обязательно несовместимо с двумя другими. Но культура, экономические интересы и ценности могут отражать одни и те же фундаментальные силы, действующие в обществе, и в этом случае каждая из них будет выглядеть как аспект другой. Разнообразие культур может естественным образом порождать как разнообразие интересов, так и разнообразие ценностей. Кроме того, различия между рабовладельческим и нерабовладельческим обществом будут отражаться во всех трех аспектах. Рабство представляло собой неизбежный этический вопрос, который привел к острому конфликту ценностей. Оно представляло собой огромный экономический интерес, а прокламация об эмансипации стала крупнейшей конфискацией имущества в истории Америки. Ставки были велики в соперничестве рабства и свободы за господство на территориях. Кроме того, рабство сыграло ключевую роль в культурном расхождении Севера и Юга, поскольку оно было неразрывно связано с ключевыми элементами южной жизни — основной культурой и системой плантаций, социальным и политическим господством класса плантаторов, авторитарной системой социального контроля. Аналогичным образом рабство сформировало экономические особенности Юга таким образом, чтобы усилить их столкновение с экономикой Севера. Приверженность южан к использованию рабского труда препятствовала диверсификации и индустриализации экономики и укрепляла тиранию короля Коттона. Если бы этого не происходило, экономические различия двух частей света были бы менее четкими и не встретились бы в таком лобовом столкновении.
Важность рабства во всех этих трех аспектах очевидна ещё и по его поляризующему воздействию на секции. Никакой другой секционный фактор не смог бы оказать такого же воздействия. В культурном плане дуализм демократического Севера и аристократического Юга не был полным, поскольку на Севере была своя доля голубых кровей и грандов, которые чувствовали родство с южанами, а на Юге — свои демократы из глубинки, которых возмущало лордство плантаторов. Аналогичным образом, за яркой антитезой динамичного «коммерческого» Севера и статичного «феодального» Юга невозможно скрыть глубокие коммерческие и капиталистические импульсы плантаторской системы. Но рабство действительно имело поляризующий эффект, поскольку на Севере не было рабовладельцев — по крайней мере, не было рабов-резидентов, а на Юге практически не было аболиционистов. В экономическом плане дуализм также не был полным, поскольку на Севере существовали интересы судоходства, которые выступали против защиты, фермеры прерий, которые хотели получить дешевый кредит, и бостонские купцы, которые не хотели платить за каналы и дороги в пользу своих конкурентов в Нью-Йорке. Политики Севера, поддерживая главные интересы своего региона, должны были учитывать и эти второстепенные интересы и избегать излишнего антагонизма с ними. Но нигде к северу от линии Мейсона-Диксона и реки Огайо не было никаких рабовладельческих интересов, по крайней мере в прямом смысле, и северные политики находили больше выгоды в осуждении рабовладельцев, чем в примирении с ними. И наоборот, на Юге были банкиры Чарльстона и Нового Орлеана, которые хотели консервативной кредитной политики, не имеющие выхода к морю общины Аппалачей, которые жаждали субсидированных дорог, и начинающие местные производители, которые верили, что у Юга есть промышленное будущее, которое поможет реализовать тариф. Политикам Юга пришлось приспосабливаться к этим второстепенным интересам. Но на Юге после 1830 года было мало белых жителей, которые не содрогались бы от тревоги при мысли о подневольном восстании, которое может вызвать борьба с рабством, и южные политики обнаружили, что они получили много голосов и потеряли мало, заклеймив как аболициониста любого, кто испытывал какие-либо сомнения по поводу рабства.
Таким образом, в культурном и экономическом плане, а также с точки зрения ценностей рабство оказало такое влияние, какого не оказывал ни один другой секционный фактор, изолировав Север и Юг друг от друга. В условиях изоляции вместо того, чтобы реагировать друг на друга так, как это было на самом деле, каждый реагировал на искаженный мысленный образ другого: Север — на образ южного мира развратных и садистских рабовладельцев; Юг — на образ северного мира хитрых торговцев-янки и яростных аболиционистов, замышляющих восстания рабов. Этот процесс подмены стереотипов реальностью мог нанести серьёзный ущерб духу объединения, поскольку заставлял и северян, и южан терять из виду, насколько они похожи и как много у них общих ценностей. Кроме того, это привело к изменению отношения людей к разногласиям, которые всегда неизбежно возникают в политике: обычные, разрешимые споры превращались в принципиальные вопросы, включающие жесткие, не подлежащие обсуждению догмы. Абстракции, такие как вопрос о правовом статусе рабства в районах, где не было рабов и куда никто не собирался их завозить, стали пунктами почета и очагами споров, которые раскачивали правительство до основания. Таким образом, вопрос о рабстве придал ложную ясность и простоту секционным различиям, которые в остальном были неопределенными и разрозненными. Можно сказать, что этот вопрос структурировал и поляризовал множество случайных, неориентированных точек конфликта, по которым расходились интересы секций. Он превратил политическое действие из процесса приспособления в способ борьбы. Как только эта тенденция к расколу проявилась, соперничество секций усилило напряженность проблемы рабства, а проблема рабства обострила соперничество секций, в результате чего большинство американцев оказались не в состоянии остановить этот процесс, хотя и сожалели о нём. [56]
56
Этот поляризующий эффект вопроса о рабстве был четко осознан и часто упоминался современниками. Например, Джеймс К. Полк писал 22 января 1848 г.: «Он [вопрос о рабстве] выдвигается на Севере несколькими ультрасеверными членами, чтобы улучшить перспективы своего фаворита [кандидата в президенты], и не раньше, чем он вводится, несколько ультраюжных членов явно довольны, что он выдвинут, потому что, ухватившись за него, они надеются склонить южную партию в пользу своего фаворита». Quaife (ed.), Polk Diary, II, 348, также II, 457–459; IV, 33–34. Стивен А. Дуглас, обращаясь к Генри С. Футу из Миссисипи в Конгрессе 20 апреля 1848 г., сказал, что сенатор Хейл, свободный почвенник, «должен быть поддержан на Севере, потому что он — поборник отмены; а вы должны быть поддержаны на Юге, потому что вы — поборники, которые встречают его; так что дело доходит до того, что между этими двумя ультрапартиями мы, северяне, которые не принадлежат ни к одной из них, отброшены в сторону». Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., appendix, pp. 506–507. Томас Харт Бентон из Миссури почти сделал карьеру, обвинив Кэлхуна в том, что он использует вопрос о рабстве для борьбы секций против секций. Отметив противопоставление аболиционистской оппозиции рабству на всех территориях и заявления Кэлхуна о том, что рабство может быть введено на любых территориях, Бентон сказал: «Это правда, что крайности встречаются, и что любой фанатизм, за или против любой догмы, заканчивается в одной и той же точке нетерпимости и неповиновения». Речь в Сент-Луисе, 1847 г., Niles’ Register, LXXII (5 июня 1847 г.), 222–223. См. Фрэнк Л. Оусли, «Фундаментальная причина Гражданской войны: эгоцентрический секционализм», JHS, VII (1941), 3–18.
С этой точки зрения центральная роль вопроса о рабстве представляется очевидной. Рабство, в том или ином аспекте, пронизывало все аспекты секционализма. Но признание этого факта часто затушевывалось заблуждениями в преобладающем анализе отношения северян к рабству. Отмечая явную враждебность северной общественности к аболиционистам, признание северянами рабства в южных штатах и акцент северян на недопущении рабов на территории, историки пытались понять отношение северян, задавая простой вопрос: Действительно ли жители Севера выступали против рабства?, а не сложный вопрос: Какое место занимала антирабовладельческая позиция в иерархии ценностей северян?
Если вопрос поставлен в простой форме, как это обычно бывает, то трудность утвердительного ответа очевидна. Было слишком много ситуаций, в которых северная общественность не поддержала бы антирабовладельческий активизм. Этот неизбежный факт подчеркивают как проюжные историки, стремящиеся продемонстрировать отсутствие идеализма у северян, так и либеральные историки, разочарованные тем, что антирабовладельческая деятельность XIX века не соответствует ожиданиям XX века. Но если вопрос будет поставлен в комплексной форме — то есть как исследование отношений между антирабовладением и другими ценностями, — это даст возможность признать часто игнорируемую истину, что политика, как правило, меньше озабочена достижением одной ценности, чем примирением ряда ценностей. Проблема американцев, которые в эпоху Линкольна хотели освободить рабов, заключалась не просто в том, что южане хотели обратного, а в том, что они сами лелеяли противоречивые ценности: они хотели, чтобы Конституция, защищавшая рабство, была соблюдена, а Союз, который был содружеством с рабовладельцами, был сохранен. Таким образом, они были привержены ценностям, которые логически невозможно примирить.
Вопрос для них заключался не в выборе альтернатив — против рабства или за рабство, — а в распределении ценностей: Насколько гармония Союза должна быть принесена в жертву принципу свободы, насколько их чувство против рабства должно быть сдержано их благоговением перед Союзом? Насколько мораль должна уступать патриотизму, или наоборот? Разница между «антирабовладельцами» и «примиренцами» на Севере заключалась не в том, что они думали только о рабстве, а в том, как они расставляли эти приоритеты. [57] Некоторые придерживались позиции, что Союз не стоит спасать, если он не воплощает в себе принцип свободы, и поэтому они отдавали вопросу рабства явный приоритет. Они были согласны с Джоном П. Хейлом из Нью-Гэмпшира, когда он заявил: «Если у этого Союза, со всеми его преимуществами, нет другого цемента, кроме крови человеческого рабства, пусть он погибнет». Некоторые другие придерживались четкого мнения, что Союз бесконечно важнее вопроса о рабстве и не должен подвергаться опасности из-за него. Как Джон Чипман из Мичигана, они сказали бы: «Когда джентльмены, притворяющиеся, что любят свою страну, ставят на одну чашу весов номинальное освобождение горстки деградировавших африканцев, а на другую — Союз, и заставляют последний пинать балку, он ничуть не жалеет об их патриотизме». [58] Но большинство людей глубоко не желали жертвовать одной ценностью ради другой.
57
Путаница в представлениях о позициях Севера и Юга отразилась в отсутствии точности в терминологии, применяемой к политическим группам. Тех, кто отдавал приоритет Союзу, часто называют «умеренными», с коннотацией одобрения; тех, кто отдавал приоритет вопросу рабства, либо как противники рабства, либо как ярые защитники южной системы, называют «экстремистами», с коннотацией неодобрения. В строго логическом смысле это приближается к абсурду, поскольку те, кто был «умеренным» в отношении рабства, были «крайними» в отношении Союза в той же мере, в какой те, кто был «умеренным» в отношении Союза, были «крайними» в отношении рабства. Когда есть две точки отсчета — Союз и рабство, — делать мерилом экстремизма одну, а не другую — чистый произвол.
С другой стороны, есть все основания называть людей, пытающихся примирить противоположные ценности, «умеренными» (например, Линкольна на Севере и прорабовладельческих юнионистов на Юге), а под «экстремистом» понимать человека, который преследует одну ценность, исключая все остальные (например, Гаррисона на Севере или «пожирающих огонь» сецессионистов на Юге). В этой книге эти два слова используются редко и всегда применительно к плюрализму или сингулярности ценностей, а не к тому, какая ценность — ценность Союза или ценность рабства — получила приоритет.
58
Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., p. 805 (Hale, May 31, 1848); 29 Cong., 2 sess., appendix, p. 322 (Chipman, Feb. 8, 1847).
Функционально существует стандартный способ сохранения двух или более ценностей, которые не могут логически сосуществовать в одном контексте: они должны находиться в разных контекстах. Именно это и научилось делать население Севера, найдя таким образом способ одновременно выступать против рабства и бережно относиться к Конституции и Союзу, которые его защищали. [59] Они поместили свои антирабовладельческие настроения в контекст действий государства, приняв на себя личную ответственность за рабство в своих конкретных штатах. Отменив рабство в каждом северном штате, они были верны антирабовладельческим принципам в государственном контексте. В то же время они поместили свой патриотизм в контекст наследственной обязанности выполнить торжественные обещания, данные в Конституции в качестве побуждения Юга к присоединению к Союзу. Подчеркивая святость фиксированного обязательства, они устраняли элемент воли или личной ответственности за рабство на федеральном уровне и, таким образом, были верны ценности Союза в этом контексте.
59
Дтимонд, «Antislavers», pp. 174, 294–295, 367–370, утверждает, что Конституция не защищала рабство. Мнения аболиционистов по этому вопросу разделились, но Гаррисон и Филлипс считали, что да (Filler, Crusade Against Slavery, pp. 205–207). Независимо от того, какие выводы кто-то может сейчас сделать, суть в том, что северная общественность считала (на мой взгляд, правильно), что Конституция защищает рабство, и именно это убеждение было действующим.
В обоих случаях обстоятельства делали их отношение реалистичным. Их представление о Союзе как о довольно свободном объединении штатов, каждый из которых обладал высокой степенью автономии, было исторически достоверным, и им было легче снять с себя личную ответственность за рабство в отдалённых штатах, которые приняли его ещё до их рождения. Это отношение настолько укоренилось, что накануне Гражданской войны Авраам Линкольн, категорически не одобрявший рабство, был готов внести поправку в Конституцию, гарантирующую его защиту в штатах, которые решили его сохранить. Убеждая себя в том, что они не несут ответственности за рабство на Юге, антирабовладельцы также убеждали себя — опять же правдоподобно — в том, что, поддерживая рабство на Юге, они не предали долгосрочную цель свободы, но что если они просто не позволят рабству распространиться на новые территории, оно в конце концов вымрет — как с надеждой выразился Линкольн, оно «будет поставлено на путь окончательного исчезновения». На федеральном уровне их представление о Конституции как об обмене обещаниями, в ходе которого каждая партия взяла на себя большие обязательства.