Надвигающийся кризис: Америка перед Гражданской войной, 1848-1861
Шрифт:
Уступки в обмен на большие преимущества, также были исторически реалистичны. Но конституционные обязательства не только не позволяли им нападать на рабство в южных штатах; они также давали прекрасное оправдание тем, кто на самом деле не хотел нападать на него, потому что знал, что такое нападение поставит под угрозу Союз. Это конституционное обязательство оказалось психологическим спасением для такого человека, как Джон Куинси Адамс, который был одновременно великим антирабовладельческим лидером и великим защитником Союза. Адамс был слишком протестантом, чтобы понять, что он получает от Отцов-основателей отпущение грехов за временное отношение к рабству, когда заявляет, что защита этого института «записана в узах» и что, хотя он и сожалеет об этом факте, он, тем не менее, должен «добросовестно выполнять свои обязательства». [60]
60
[Thomas Hart Benton], Abridgment of the Debates of Congress… (Нью-Йорк, 1860), XIII, 33.
Таким образом, люди Севера, которые не любили рабство, но испытывали патриотическую преданность Союзу в соответствии с Конституцией, нашли способ быть одновременно и антиработниками, и юнионистами. Нужно было только не разрывать эти два контекста. Если лидеры Севера не признавали этого факта открыто, многие из них чувствовали его, и очень важно, что человек, который в конечном итоге стал величайшей фигурой в антирабовладельческом движении, был не тем, кто был самым ярым, а тем, кто наиболее успешно удерживал эти два контекста друг от друга. Авраам Линкольн мог сказать, что «если рабство не является неправильным, то ничто не является неправильным», но он также мог пообещать себя обеспечить соблюдение статьи Конституции о беглых рабах и отложить цель эмансипации в отдалённое будущее.
Все, что обнажало несовместимость этих ценностей, ставя их на один уровень и заставляя противостоять друг другу в одном и том же контексте, конечно же, было крайне опасно для спокойствия северных умов. Именно поэтому аболиционисты вызывали столько враждебности. Часто предполагают, что их непопулярность проистекает из их оппозиции рабству, но на самом деле их не любили за то, что они настаивали на необходимости выбора между принципом борьбы с рабством и принципом Союза. Гаррисон, возможно, самый ненавистный из аболиционистов, также был тем, кто утверждал эту необходимость наиболее открыто. Он признавал, что Конституция защищает рабство, но вместо того, чтобы прийти к обычному выводу, что этот факт оправдывает бездействие, он утверждал, что это проклятие Конституции. Чтобы никто не понял, что он имел в виду, он публично сжег копию Конституции, объявив её «заветом со смертью и соглашением с адом». [61] Гаррисон откровенно, почти с радостью, провозглашал неизбежность выбора: либо рабство, либо воссоединение. Северная общественность ненавидела его за то, что он настаивал на том, что это необходимые альтернативы, так же сильно, как и за альтернативу, которую он выбрал. [62]
61
Филлер, Crusade Against Slavery, pp. 178, 205–200, 216, 258–259, приводит существенные доказательства своего вывода (p. 303) что «настроения, связанные с воссоединением, были не причудой Гаррисона, а популярным мнением северян» и что этот факт «замалчивался десятилетиями».
62
Возможно, одним из самых серьёзных недостатков исторической литературы этого периода является отсутствие анализа роста неприязни населения к рабству в отличие от роста готовности аболиционистов предпринимать шаги против него. Почти все истории «борьбы с рабством» на самом деле являются историями аболиционистского движения, которое никогда не пользовалось поддержкой общества, которое, тем не менее, искренне не любило рабство.
Когда Гаррисон обнажил дилемму людей на идеологическом уровне, они все ещё могли избежать её, подвергая его остракизму, накладывая табу на его идеи и цепляясь за приспособления, с помощью которых они удерживали принцип борьбы с рабством и принцип Союза от столкновения ни в сфере общественных дел, ни в своём собственном сознании. Но это было шаткое интеллектуальное соглашение, и когда двухмиллионный билль Полка обнажил дилемму на оперативном уровне, хрупкое приспособление разрушилось. Как только был поднят вопрос о приобретении земель у Мексики, угроза антирабовладельческого принципа для союза, объединяющего нерабовладельцев с рабовладельцами, и угроза такого союза для идеала борьбы с рабством, больше не могли быть скрыты.
Проблему рабства, которую так тщательно раздували и локализовывали, теперь нельзя было удержать от того, чтобы она не оказалась в центре внимания как национальный вопрос, когда она была представлена в виде вопроса о том, принесёт ли американский флаг рабство на землю, которая была свободной под флагом «угнетенной» Мексики. Его больше нельзя было скрывать за конституционными санкциями и запретами, когда он возник в области, где, по мнению большинства северян, Конгресс имел право и обязан был действовать. Люди, которые успокаивали себя мыслью о том, что рабство в южных штатах их не касается, не могли избавиться от чувства личной ответственности за рабство на общих территориях.
Таким образом, рабство внезапно превратилось в самостоятельную межнациональную проблему и катализатор всех межнациональных антагонизмов, политических, экономических и культурных. Устранив хрупкие механизмы, которые не давали этой проблеме выйти на первый план, билль Полка и поправка Уилмота открыли шлюзы секционизма, поскольку теперь все сдерживаемое моральное негодование, которое до этого сдерживалось конституционным запретом, могло быть выплеснуто в территориальный вопрос. [63] По мере того как это происходило, вопрос о рабстве стал доминировать в национальной политике, а Конгресс на пятнадцать лет превратился в арену непрерывной борьбы, за которой наблюдали миллионы возбужденных секционных приверженцев. Ни один другой вопрос в американской истории так не монополизировал политическую сцену. Уже в 1848 году вездесущность вопроса о рабстве напомнила Томасу Харту Бентону о чуме лягушек, описанной в Библии. «Вы не могли смотреть на стол, но там были лягушки, вы не могли сесть на пир, но там были лягушки, вы не могли подойти к брачному ложу и поднять простыни, но там были лягушки!» Так было и с «этим чёрным вопросом, вечно лежащим на столе, на брачном ложе, повсюду!». [64] После этого высказывания Бентон прожил ещё десять лет, но не дожил до конца чумы.
63
О функции территориального вопроса в обеспечении выхода для антирабовладельческих импульсов, которые в противном случае подавлялись конституционными санкциями, см. Arthur M. Schlesinger, Jr., «The Causes of the Civil War: A Note on Historical Sentimentalism», Partisan Review, XVI (1949), 969–981, перепечатано в Schlesinger, The Politics of Hope (Boston, 1963), pp. 34–47; Potter and Manning (eds.), Nationalism and Sectionalism, pp. 215–216.
64
Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., appendix, p. 686.
Таким образом, в обстоятельствах, которые озадачили столь многих американцев двадцатого века, вопрос о рабстве стал секционным вопросом, секционный вопрос стал вопросом о рабстве, и оба они превратились в территориальный вопрос. В результате такой транспозиции они вышли на арену политики и стали подвержены всей эскалации и интенсификации, которую могла придать им политическая среда. В результате такого переноса вопрос о рабстве также стал загадочным. Вместо того чтобы бороться за прямые и понятные альтернативы — освобождение против дальнейшего рабства, — он превратился в соревнование по техническим аспектам юридической доктрины, касающейся отношения Конгресса и штатов к территориям, организованным или неорганизованным. Вместо того чтобы оспаривать рабство там, где оно преобладало, его оспаривали там, где его не существовало. Вместо того чтобы провозгласить цель освобождения, противники рабства начали долгую борьбу так, что не могли признаться в ней даже самим себе. Конечно, о ней не мечтали в философии Дэвида Уилмота. Но с той знойной августовской ночи 1846 года, когда Уилмот привлек внимание председателя, вопрос о рабстве неуклонно расширял раскол между сектами до апрельского рассвета 1861 года, когда батареи на набережной Чарльстона открыли огонь по форту Самтер и привели энергичную силу американского национализма к высшему кризису.
3. Ковка территориальных ножниц
Если в 1846 году американский секционализм вступил в новую фазу, то не потому, что Север и Юг впервые столкнулись друг с другом, и не потому, что вопрос о рабстве впервые приобрел важное значение. Ещё во времена Конфедерации Север и Юг враждовали по вопросам налогообложения импорта и экспорта, степени риска при получении прав на навигацию в устье Миссисипи и налогообложения собственности рабов. После вступления в силу конституционного правительства разгорелись ожесточенные междоусобные конфликты по поводу принятия на себя государственных долгов, создания центрального банка и других вопросов. Это секционное соперничество имело тенденцию к институционализации в противостоящих друг другу организациях федералистов и республиканцев Джефферсона, и оно стало настолько серьёзным, что Вашингтон в своём Прощальном послании торжественно предостерег от секционизма. Позже, когда джефферсоновцы в течение четверти века доминировали в национальной политике, они стали более националистичными в своих взглядах, в то время как национализм федералистов угас. Но независимо от того, какой регион принимал национализм, а какой — партикуляризм, секционный конфликт оставался постоянным явлением. [65]
65
О секционализме до 1820 года см. John Richard Alden, The First South (Baton Rouge, 1961); Edmund Cody Burnett, The Continental Congress (New York, 1941), pp. 28, 78, 237–240, 248–258, 433–438, 595–706; Glover Moore, The Missouri Controversy, 1819–1821 (Lexington, Ky., 1953), pp. 1–32; Staughton Lynd, «The Abolitionist Critique of the United States Constitution», in Martin Duberman (ed.), The Antislavery Vanguard (Princeton, 1965), pp. 209–239; Donald L. Robinson, Slavery in the Structure of American Politics, 1765–1820 (New York, 1971).
С самого начала рабство было самой серьёзной причиной конфликта между сектами. На конституционном съезде вопросы обложения налогом имущества рабов и учета его при определении представительства вызвали сильные трения. Эти разногласия были если не разрешены, то скорректированы компромиссом трех пятых и другими положениями Конституции. Но чаще всего секционные разногласия откладывались, а не примирялись. Если трения и уменьшались, то не столько из-за согласия секций по моральному вопросу о рабстве, сколько из-за общего понимания того, что рабство — это в первую очередь проблема штатов, а не федеральная проблема. Небольшие споры, иногда очень упорные, велись по поводу рабства в округе Колумбия, пресечения международной работорговли и выдачи беглых рабов. [66] Позже аналогичные споры велись по поводу рассмотрения антирабовладельческих петиций в Конгрессе и аннексии Техаса в качестве рабовладельческого штата. [67]
66
Russel B. Nye, Fettered Freedom: Civil Liberties and the Slavery Controversy, 1830–1860 (East Lansing, Mich., 1949); William R. Leslie, «The Fugitive Slave Clause, 1787–1842» (докторская диссертация, Мичиганский университет, 1945); W. E. Burghardt DuBois, The Suppression of the African Slave Trade to the United States of America, 1638–1870 (New York, 1896); Hugh G. Soulsby, The Right of Search and the Slave Trade m Anglo-American Relations, 1811–1862 (Baltimore, 1933); Richard W. Van Alstyne, «The British Right of Search and the African Slave Trade», Journal of Modem History, II (1930), 37–47; Harral E. Landry, «Slavery and the Slave Trade in Atlantic Diplomacy, 1850–1861», JSH, XXVII (1961), 184–207; Warren S. Howard, American Slavers and the Federal Law, 1837–1862 (Berkeley, 1963); Peter Duignan and Clarence Clendenen, The United States and the African Slave Trade, 1619–1862 (Stanford, 1963); Stanley W. Campbell, The Slave Catchers: Enforcement of the Fugitive Slave Law, 1850–1860 (New York, 1970); Alfred G. Harris, «Lincoln and the Question of Slavery in the District of Columbia», Lincoln Herald, LI (1949), 17–21; LII (1950), 2–16; LIII (1952), 1 1–18; LIV (1953), 12–21.
67
О правиле кляпа см. главу 2, примечание 28. Полного изложения развития концепции «рабовладельческой державы» или «рабовладения», по-видимому, не существует, но см. Nye, Fettered Freedom, pp. 217–249; Chauncey S. Boucher, «In /?cThat Aggressive Slavocracy», MVHR, VIII (1921), 13–79. О техасском вопросе как вопросе о рабстве см. названия, приведенные в гл. 2, прим. 1 1.
Но это были второстепенные вопросы. В главном вопросе — о рабстве — решение принимали штаты, которые отменили рабство в Новой Англии и Среднеатлантическом регионе, но при этом увековечили его в южном Делавэре. В конце двадцатого века, когда кажется, что федеральная власть простирается повсюду и на неё ссылаются для любых целей, трудно осознать, что на протяжении большей части девятнадцатого века правительство штатов, а не федеральное правительство символизировало государственную власть для большинства граждан. Так, в течение нескольких десятилетий после основания Республики вопрос о рабстве не входил в федеральную орбиту, и только благодаря каким-то особым ухищрениям даже его аспект мог быть вынесен на арену конгресса. Именно этот факт, а не какое-либо согласие по существу вопроса, привел к взрыву взрывоопасной проблемы.
Однако было одно обстоятельство, которое сразу и неотвратимо переносило вопрос о рабстве на федеральный уровень. Это произошло, когда федеральное правительство получило юрисдикцию над западными землями, ещё не организованными и не принятыми в качестве штатов, где статус рабства был неопределенным. В 1787 году такие земли уже существовали, но Конгресс, при минимальных разногласиях между секциями, принял решение исключить рабство из Северо-Западной территории Ордонансом 1787 года. К югу от реки Огайо Кентукки вошёл в Союз как рабовладельческий штат, так и не став федеральной территорией, а западные земли, составлявшие большую часть Юго-Западной территории, а позднее территории Алабамы и Миссисипи, были уступлены Северной Каролиной и Джорджией с оговорками, что Конгресс не должен нарушать существующее положение рабства в этих районах. Таким образом, Конгресс был лишён полномочий, которые могли бы стать причиной раздора, и статус рабства был урегулирован на всей территории Соединенных Штатов, существовавшей на тот момент.