Чтение онлайн

В итоге, решение НАНа было поистине Соломоновым. Джезказганское месторождение он отдал «Самсунгу», при двух важных условиях: содержащие драгоценные металлы шламы они обязаны были передавать Казахстану по мере их производства бесплатно, тогда как цех редких металлов переходил в собственность государства. Говорят, что было еще и третье условие. Но мало ли что говорят…

В декабре 1995 года Угрюмов стал директором Государственного Республиканского предприятия «Жезказганредмет». За полтора месяца до этого Квон стал техническим директором горнометаллургического комбината, перешедшего под управление германского филиала южно-корейской корпорации «Самсунг».

* * * * * *

Его давно уже перестали звать НАН. Не то, чтобы прозвище не прижилось. Просто он сам выбрал себе более достойное и подходящее его статусу. Однажды, узнав о своем прозвище, он наложил на него запрет. «Я вам не кусок хлеба, а отец родной!»– раздраженно и категорично заявил он советнику Сулейменову, который сам по возрасту годился ему в отцы. Так, с подачи его самого, вначале ближайшее окружение, а за ними и чиновники рангом ниже, стали называть его Папа. НАНу это нравилось. Почему бы и нет? Был же Хозяин, он же Отец Народов. Теперь и у казахского народа есть свой Папа!

Глава вторая. Размышления, за которыми последуют воспоминания.

Сотрудники возвращались после выполнения задания на прибывшем за ними автобусе. Впереди на «Нисане» Игорь вез Фролова и Укибаева. Махмут дремал на заднем сиденье. Фролов, казалось, подремывал периодически то, закрывая то, открывая глаза.

Не такой уж и безжизненной была эта степь, как могло показаться на первый взгляд. Вон, в трех километрах от Уйтас-Айдоса, видна родовая зимовка акима города Сатпаев Байдалы Даулетова. Она обозначена на самых подробных картах Генерального Штаба Министерства Обороны, как развалины саманной зимовки. Да, были развалины, рядом с которыми родители Даулетова, уже на пенсии ставили летом юрту и пасли скот. Каждая очередная долгая зима, проведенная в квартире благоустроенного дома поселка Рудник, была для них всего лишь подготовкой к очередному выезду на джайляу. Старики считали, если пережили зиму, значит, аллах подарил им еще один год жизни. Ну, разве можно умереть в своей стихии среди степи, когда пьешь майский целебный кумыс, пьянея от этого напитка и свежего воздуха! Когда вечером засыпаешь в юрте безмятежным сном младенца, а утром, совершая намаз, видишь, как встает солнце! А когда оно, обласкав и согрев своими лучами остывшую за ночь степь, начинает нещадно палить, приоткрыв в юрте шанрак и лежа в прохладе на кошме и подушках, обдуваемый ласковым ветерком, пить горячий ароматный чай! Байдалы Даулетов, еще будучи директором автобазы Облпотребсоюза, восстановил дом своих далеких предков и превратил его в родовую зимовку. Раньше рядом, в 7 километрах, ставил юрту для родителей начальник ГАИ Махмута Укибаева. Но отец его умер, а мать, состарившись и став немощной, доживала свою старость у него в квартире. Из скота у Махмута остался только табун лошадей, который сам пасся в степи, и который надо было периодически проверять. Построить зимовку он, конечно же, мог, но не стал. Статус сотрудника органов внутренних дел не позволил этого делать. За спиной, где остался Уйтас-Айдос, в нескольких километрах от мазара Джучи-хана второй год, распахав землю и выкопав фанзы, сажает бахчу кореец Алексей Нам, используя для полива артезианскую воду. Направо, в сторону поселка Северный, в урочище Караган-сай стоит зимовка директора автотранспортного цеха комбината Абекена Мамахова. Про этого изворотливого и хитрого человека ходили легенды! Это про его табун лошадей в шутку говорили, что, если лошади идут домой на согнутых ногах, да еще по дну глубокого сая (овраг, каз.), то это, точно, лошади Мамахова. Только его табун выдрессирован, самостоятельно скрываться от учета и налогов! Абекен держался за хозяйство не из-за бедности и уж тем более не из-за жадности. Он, работая, как вол, на производстве, и требуя этого же от других, не смог оторваться от образа жизни своих предков. Дав своим детям и всем многочисленным племянникам высшее образование, в быту он оставался дремучим средневековым патриархом и требовал беспрекословного подчинения и почитания. Ему приписывались бесчисленные, с глубоким житейским и философским смыслом, высказывания и выражения. Рассуждая о жизни, Абекен заявлял, что человек приходит на этот свет голым, беззащитным и со слезами. Так же он и уходит из него, оставив все и оплакиваемый родными и друзьями.

«Празднуем, радуемься жизни и веселимся мы все вместе, а умирает каждый в одиночестве!» – любил повторять аксакал в назидание молодым.

«Умирает каждый в одиночестве!» – вертелись в голове Фролова слова. «Кто это сказал? Абекен, или кто-то из философов? А впрочем, разве Абекен не философ?»

Машина пылила по степной дороге. Со стороны могло показаться, что Фролов спит. Но он просто сидел с закрытыми глазами и размышлял. Мысли уносили его в далекое прошлое и возвращали в день сегодняшний. Он пытался заглянуть в будущее и, ничего там не разглядев, возвращался опять, то в детство, то в сегодняшний день. Чуть больше года назад в далекой Москве произошло нечто необъяснимое, имеющее свое продолжение. Здесь, в глухой провинции и августовский путч, и Беловежское соглашение, и сложение затем Горбачевым полномочий Президента СССР не воспринималось всерьез. Все это большинству людей представлялось как нелепый бред или кошмарный сон. Вот настанет завтра, и все встанет на свои места. Но нет, не встало. И, вроде, уже никогда не встанет. Медленно, год с лишним, доходило это до сознания людей. И вот дошло. Сегодня. По крайней мере, до Фролова. Те умники, которые спустя много лет будут говорить, что они все заранее знали и предвидели, просто блефуют. Такого исхода не знал и не мог предположить никто. Ни Горбачев, ни Ельцин, ни Шеварднадзе, и уж, тем более, гэкачеписты с трясущимися руками и перерожденцы-секретари в обкомах. Все перечисленные, и еще многие и многие другие, миллионы людей в громадной стране просто выжидали, наивно полагая, что там, наверху в Москве все решат правильно. Но верхи уже не могли, а низы больше не хотели. Вот и получилось, что получилось. Прав Абекен, умирает каждый в одиночку.

Создаются и рушатся империи, а здесь, в степи, все остается неизменным: ходит скот и дает жить пасущим его людям. Так было во времена Жошы-хана, так и сейчас. Воины Чингисхана, пройдя через эту степь, ушли в небытие. Кто остался здесь, их потомки или потомки завоеванного ими народа? А может, смешались и те и другие? Что заставляет заместителя директора ДГМК, почти советского миллионера, имеющего в центре города коттедж держать в сарае корову и дойную кобылу? Это не жадность. Это образ жизни, унаследованная от предков тысячелетняя привычка. Все это им надо для души! А что надо тебе? Огородик возле дома с грядками помидор и картошки? Пожалуй, да, но не только это… Деньги? Вон, люди шутят, что Абекен продает каждый нечетный месяц своему соседу кобылу за тысячу рублей, а каждый четный покупает её назад за ту же цену. Когда его спрашивают, за чем эта бессмыслица, Абекен отвечает, что смысл как раз есть и очень даже глубокий! Деньги в тюфяке могут просто сопреть, если их периодически не ворошить. Деньги… Их всегда и всем бывает мало. Так что же хочешь ты? Мысли вернули его в далекое детство.

Глава третья. Детские шалости.

Выражение, что мытье полов – это равномерное распределение грязи по их поверхности в этом случае явно не соответствовало действительности. Громадная тряпка из грубого мешка из-под кубинского сахара с трудом вмещалась в ведро с холодной, ломящей руки, водой, толком не отжималась и полосами размазывала грязь по полу класса. Мишка уже выбился из сил, за окнами стояла кромешная тьма. Муслима Барбасовна, сидя за учительским столом, сосредоточенно проверяла контрольную работу 5 «г» по математике. Она преподавала математику и была классным руководителем. Математик она, может, была и сильный, а вот с русским языком явно не в ладах. Слово «икс» у нее звучало как «ыгыс». Иногда, не находя нужного слова, она долго стучала казанками худых и тонких, перепачканных мелом, пальцев по классной доски. Этого было вполне достаточно, чтобы кличка «Мадам Ыгыс» затмила прежнюю «Барбосовна».

Тогда был явно не лучший день его жизни. Попался со шпаргалкой на контрольной, а на перемене, когда убегал от одноклассника, чуть не сшиб с ног Мадам Ыгыс. За эти грехи был оставлен мыть полы в классе, который школьная техничка «Швабра» категорически отказалась убирать еще неделю назад. «Хватит с меня коридоров! – категорически заявила она директору. – Большие уже, пусть за собой сами убирают!» В функции Швабры, кроме мытья коридоров двух этажей школы и младших классов, входила уборка директорской, учительской и спортзала. Но самым важным был контроль сменной обуви учеников. Этому она посвящала все дневное время, перенося мытье пола на вечер.

Как только Мадам Ыгыс заметила, что Мишка закончил мыть полы, она собрала тетради и сложила в сумку. Мишка понял, что в качестве дополнительного наказания ему предстоит их тащить. Такое уже бывало не раз. Мадам Ыгыс была дальней родственницей директора школы и временно проживала у нее. А дом директора был крайним на улице, сразу за домом, где жила Мишкина семья.

По улице Мишка и Мадам Ыгыс шли молча. Учительница налегке с полупустым Мишкиным портфелем, а он выламывал под тяжестью её сумки по очереди то правую, то левую, руки. Жаль, что контрольная по математике проходила во всех пятых классах. Волосы на голове под шапкой и спина взмокли от пота, ноги скользили по первому рыхлому снегу, нестерпимо хотелось пить. У калитки Мишкиного дома, видя, что он окончательно выбился из сил, Мадам Ыгыс забрала свою сумку. Она не забыла поделиться своими планами: «Какой ваш номыр телепон? Буду все говорить мама!»

«Сорок семь, пятьдесят семь», – честно сказал Мишка, юркнул в калитку и побежал к дверям дома. Швырнул под порогом портфель, сбросил ботинки, пальто и шапку, а перед тем, как шмыгнуть в зал, заметил сидящего на кухне за столом отца. Старший Фролов собирался ужинать. Мать Мишки была в больнице, и ужин накрывала бабушка. Отец налил рюмку водки, подцепил вилкой соленый огурчик и ждал горячее.

Подбежав к стоящему на тумбочке телефону, Мишка левой рукой снял трубку, а правой аккуратно открутил на трубке верхнюю крышку. Выхватил из выдвижного ящика отвертку, отсоединил наушник и спрятал его в карман. Так же аккуратно завернул на место крышку и положил трубку на рычаг. Посещение на летних каникулах кружка «Юный радиотехник» не прошло даром. Отступив на полшага назад, он полюбовался своей работой и остался ей недоволен. Сторона трубки, которая без наушника, предательски приподнималась вверх. Несколько раз поправил её, но вторая половина с микрофоном и шнуром все равно перевешивала. Мишка открыл выдвижной ящик и увидел в нем металлическую баночку с вазелином, быстро поместил её внутрь трубки взамен снятого наушника. После этой процедуры телефонная трубка легла на рычаги должным образом. Довольный своей работой Мишка пошел в детскую.

Фролов-старший одним глотком осушил отпотевшую рюмку и хрустнул огурцом. Перед ним, возбуждая и без того зверский аппетит, стояла тарелка с бараньими ребрышками, обжаренными до янтарного цвета, издающими чесночный запах. Внезапно зазвонил телефон. Зная, что звонить могут только ему, недовольно поморщившись, Фролов положил вилку и, хрустя огурцом, пошел к телефону. Проглотил остатки огурца, снял трубку: «Слушаю Вас. Говорите. Я вас слушаю». Немного подержав трубку у уха, недоуменно пожав плечами, положил её на место и вернулся к столу. Затем обратно придвинул тарелку с мясом, секунду подумал и налил себе вторую рюмку. День сегодня был тяжелый. В ту же секунду вновь раздался телефонный звонок. Фролов чуть не поперхнулся, сердито бросил вилку на стол и пошел к телефону. Подняв трубку и дожевывая огурец, не в силах скрыть раздражения, сказал: «Слушаю Вас, говорите же, черт возьми!». А в трубке опять была гробовая тишина.

«Говорите, что хотели?» – попросил Фролов. Тишина. Он положил трубку и остался у телефона. Аппарат молчал. Фролов вернулся на кухню, придвинул к себе тарелку и опасливо посмотрел на запотевшую бутылку. Налил третью рюмку, но пить не стал, а взял рукой ребрышко. Раздался телефонный звонок. Раздосадованный он положил ребрышко на край тарелки и, вытирая руки на ходу кухонным полотенцем, пошел к телефону. Стараясь сохранить спокойствие, сухо сказал: «Говорите, я Вас слушаю», и снова в ответ тишина. Фролов терпеливо и молча держал трубку у уха примерно минуту. Все это время на другом конце провода так же молчали. Фролов вновь положил телефон и вернулся на кухню. Стоя выпил третью рюмку и, как только взял остывшее ребрышко, раздался очередной телефонный звонок. Волевой и терпеливый по характеру человек не выдержал. Мишка впервые в жизни слышал, как умеет материться его отец