Чтение онлайн

— Да. Спасибо. Извините за увиденное, — тихо сказала я, на автомате идя рядом с ним. Перевела взгляд на руку, с ужасом отметив, что на белоснежной коже наливался фиолетовым огромный синяк. От внимания учителя это тоже не ускользнуло.

— Бодяга — хорошее народное средство от гематом. Это не ругательство, — уточнил он.

— Я знаю, — неловко улыбнулась я. Его лицо осталось невозмутимым.

— Вы забыли в учебнике фотографии, — он остановился и достал из своей сумки бумажный конверт. Мои щёки залила краска.

— Я не специально. Извините, — конверт перекочевал в мою сумку.

– Вы постоянно извиняетесь, Лали. Дурное качество, не находите? — он посмотрел на часы, — Всего доброго, не попадайте больше в неприятности.

— Постараюсь, — буркнула я, пиная ногами листья. Его уходящая спина, казалось, служила мне немым укором. Я чувствовала себя виноватой перед ним. Хотя, в чём была моя вина? В том, что Шестов что-то там себе напридумывал? Нет, всё же в том, что я постоянно извиняюсь, как слабачка. Хорошо, что впереди два выходных, за которые я смогу абстрагироваться от этой ситуации. И смогу вновь смотреть ему в глаза, не вспоминая Шестова, выкручивающего моё запястье, его слова о Тамаре, унизительное “покажешь грудь”. Мерзкое чувство вины, сопряжённое с уязвлённостью, я не могла избавиться от него всю короткую дорогу до дома.

И только придя домой я вспомнила, что он ничего не сказал о фотографиях. И это меня уязвило больше всего.

— Можно тебя на минутку? — Гром нагнал меня, когда я подходила к школе. Я невольно отметила, как грациозно он двигается. Как опасное хищное животное, пума или рысь. Было в нём что-то опасное, звериное.

За выходные, проведённые с Тамарой, пятничный инцидент, казалось бы, рассосался. Как и синяк на запястье. Я не сказала ей о фотографиях, просто забрала копии. О произошедшем тоже умолчала, не желая лишний раз расцарапывать себе душу воспоминаниями о Николае Владимировиче. Мы ловили последнее летнее тепло, бродя по набережной, ели мороженое в уютной уличной кафешке, прокатились на последнем трамвае, едущем в депо. Потом пешком шли до её дома, шарахаясь каждой мелькнувшей тени, рассказывая страшные истории, замирая от страха и тут же громко смеясь. У неё дома мы смотрели старые голливудские фильмы, поклонницами которых мы обе оказались, объедались чипсами, устраивали бешеные танцы под Blur и Arctic Monkeys — Тамара от них фанатела, громко и фальшиво подпевая. И вот в понедельник Гром напомнил мне о своих долбанутых дружках.

— Я их внатуре урою, — сказал он с тихой яростью, — Им это с рук не сойдёт.

Сейчас Гром казался мне легковоспламеняемым предметом. Одно моё неосторожное слово могло стать искрой, из которой разгорится неукротимое пламя его ярости. Я представила, что его исключают из школы по вине моих обидчиков и поморщилась — этого нельзя было допустить.

— Не надо, — осторожно сказала я, глядя ему прямо в глаза, наблюдая, как расширяется и сужается чёрная точка зрачка. Его серые глаза напоминали бушующее море в грозу, — Как было у Маяковского — инцидент исперчен.

Гром вздохнул. Море в его глазах немного посветлело.

— Меньше эмоций — больше слов, Гром. Даже с такими, как они, можно договориться.

— И что, удалось тебе с ними договориться? — он снова начал закипать.

Я сникла. Крыть было нечем.

— А откуда ты узнал? — спросила я, вспомнив, что школьный двор в тот день был пуст.

— Маринка Белова видела вас из окна, она в кабинете физики дежурила. А мы с ней живём в соседних квартирах, — немного замявшись, пояснил Гром.

— Оставь их. Правда, Кирилл, не надо. Всё забылось.

Гром уставился на меня тяжёлым, как якорь, взглядом. Я мужественно терпела эту игру в гляделки, сконцентрировавшись на его меняющихся зрачках.

— Ладно, пускай живут, — нехотя сказал он наконец, — Руки ещё марать о такую грязь, — он сплюнул и достал сигареты, — Ты не куришь?

Я покачала головой. Попросив разрешения, он закурил. До школы мы шли в полном молчании, разделившись у входа. Он остался докуривать, а я вошла в здание, на ходу расстёгивая куртку. До урока оставалось меньше пяти минут, а, как все уже заметили, Николай Владимирович никогда не опаздывал. Конверт с фотографиями по-прежнему лежал в сумке, погребённый под учебниками и тетрадями. Мне почему-то было страшно открывать его и вновь смотреть на злополучные снимки. Я проскользнула в класс и быстро села на своё место. Тамара зевала, заткнув уши плеером.

— Ты чего такая сонная? — спросила я, когда она отложила наушники.

— Папа мне фотошоп установил, и я до четырёх утра изучала его функции. Отличная программа, — она широко зевнула и потерла заслезившиеся глаза, — Так что к зарубежке я не подготовилась. хоть бы Колян Владимирович не спросил, хоть бы пронесло, — она скрестила пальцы.

Этот урок Николай Владимирович решил начать с выборочного опроса. Он задавал какой-нибудь простенький вопрос по прошлым темам и что-то отмечал в своём блокноте. Меня, как и Тамару, миновала чаша вопросов, и вот все уже слушали новую тему. Сегодня он вёл себя не так сдержанно, как обычно, много шутил и отступал от темы урока, чтобы рассказать нам о рейвах 90-х или о композиторе Вайндберге. Все названные им имена я записывала, чтобы потом ознакомиться. Не потому, что хотела произвести на него впечатление, скорее я хотела понять, что близко его душе и почему. Банальная влюбленность в учителя, скажете вы. Но я не чувствовала себя такой уж влюбленной, я тянулась к нему, как цветок к солнцу, он олицетворял для меня красоту и жизнь. Ту жизнь, к которой я хотела прикоснуться. Где говорят о моих любимых книгах, с лёгкостью цитируя целые куски, где нет плоских шуток и мерзкого слова "надо". Да, максимализм цвел во мне буйным цветом. Но вместе с тем я понимала, чего хочу и жду от жизни.

Слушая о возлюбленной Петрарки, я почему-то вспомнила злое море в глазах Громова. Украдкой бросив взгляд на него, я увидела, что он, как обычно, уткнулся в телефон, с какой-то демонстративностью игнорируя урок. Учитель тоже его игнорировал, ни разу не сделав замечание из-за того, что у него нет учебника, что он ничего не пишет. Я-то за три занятий исписала чуть ли не четверть тетради, стараясь успеть за его плавной вдумчивой речью. Он редко мог воспроизвести уже сказаннное. Как-то Алка попросила его повторить предложение, которое не расслышала, и он тогда всерьёз растерялся.

— Вы знаете, я говорю как бы в состоянии аффекта, моментально забывая предыдущую мысль. Давайте так: самое важное я буду параллельно записывать на доске, — извиняющимся, как мне показалось, тоном сказал он. Поэтому все решили записывать только то, что появлялось на доске. Кроме меня, конечно.

Погода резко испортилась. С неба срывался холодный мелкий дождь, и заметно похолодало. Тамара, как всегда, унеслась, дежурно чмокнув меня в щеку. Я шла, втянув голову в плечи, мечтая поскорее очутиться в тепле. Обычно на холоде моя бледная кожа расцвечивалась всеми оттенками синего, серого и фиолетового, превращая меня из красивой девушки в инфернальное существо. Но пройдя несколько десятков метров быстрым шагом, я согрелась и стала идти медленнее. Домой сразу расхотелось, и я зашла в одно из бесчисленных кафе на набережной. Мне нравилось, что обстановка внутри была стилизована под уютную квартиру начала 20-х годов: диванчики, обтянутые полосатой материей под атлас, длинные ряды книжных шкафов с настоящими книгами тех и более поздних времен, разные безделушки давно ушедшей эпохи. Лампочки скрывались под зелёным абажуром, а на каждом столике стояли маленькие гипсовые бюсты русских писателей. Я выбрала столик с Мариенгофом, потому что моё настроение было созвучно строчке “С тонких круглоголовых лип падают жёлтые волосы”. Я точно так же теряла себя на ровном месте, как эти липы.

Вытаскивая кошелёк у барной стойки, я наткнулась взглядом на конверт, призывно белеющий среди моих тетрадей. Я села за столик и отхлебнула тёплый кофе. Конверт лежал рядом, манящий, загадочный, и я всё-таки его открыла. Фотографии, конечно, были на месте. Как и крошечный листок бумаги, который выпал из конверта, стоило мне его зачем-то перевернуть. С замирающим сердцем я развернула листок. Крупным почерком Николая Владимировича было написано:

есть известь и мел.

и камень.

снег. и сильнее ещё белизна.

Пауль Целан.

И больше ни-че-го. Я перечитала эти простые строчки несколько раз, но не поняла, что он имел в виду. Этот листок, как лишняя деталь, никак не подходящая к моему жизненному конструктору. Я вращала его в руках, не замечая, что почти скомкала послание. Внезапно мне надоело перекручиваться в мясорубке непонятных чувств, надоело краснеть и запинаться, увидев учителя. Надоело мерзкое чувство волнения, зарождающееся в животе, перекатывающееся там, как колючий ёж, заставляя чувствовать боль. Я окончательно смяла листок и положила его в квадратную пепельницу, стоящую на столике. Вот только поджечь было нечем. Он так и остался там, маленький, смятый, даже не заполнивший собой пространство пепельницы. Тема по имени Николай Владимирович была закрыта.