Чтение онлайн

Долгая традиция экономической истории уделяет особое внимание развитию промышленных технологий и контролю над природой. Данный подход связывает стремительное экономическое развитие западных экономик после 1850 г. с технологическим прогрессом, достигнутым задолго до этого. Начало индустриальной революции обычно датируют Великобританией конца xviii в., но в экономической истории принято указывать на множество примеров более ранних технологических изменений в Европе (Mokyr, 1990, 2002). Прогресс в развитии финансовых институтов возводится к Италии xvi-xvii вв., к Голландии xvn-xvin вв., а также к финансовой революции в Великобритании конца XVII — начала xviii в. Европейская колониальная экспансия начинается с испанской и португальской политики конца XV в., эту политику после 1600 г. повторили Голландия, Франция и Великобритания [239] . Масштабные исторические сравнения Европы и Китая (Jones, 1981, Pomeranz, 2000) подчеркивают важность «призрачных акров», то есть способности европейцев с помощью колониальных владений по всему земному шару ослаблять нехватку ресурсов и избегать мальтузианской динамики. Мокир (Mokyr, 2009) и Мак- клоски (McCloskey, 2006) указывают на долгую традицию интеллектуального развития в Европе, которая получила свое завершение в Просвещении. Это развитие помогло не только осуществить научную революцию и внедрить идею о том, что человечество может быть улучшено посредством сознательных и рациональных усилий, оно также вселило веру в то, что конкурентные рынки — это эффективный механизм распределения ресурсов. Подобные исторические повествования обычно обрываются в начале XIX в.; лишь немногие из них уделяют внимание истории после 1850 г. (экономическая история Великобритании конца XIX в. была историей относительного экономического упадка, а не относительного развития).

Таким образом, представители экономической истории так и не объяснили события середины и конца XIX в. Хотя мы и не можем выделить никакого решающего года или десятилетия, когда бы произошло решающее увеличение роста, тем не менее современный экономический рост, рост доходов на душу населения примерно на 1–1,5 % в год, точно не начался до 1840 г. ни в одной из этих стран [240] . После 1850-х гг. этот стабильный рост, прерываемый умеренными скачками и падениями, продолжается, если не считать войн и депрессий 1920-х и 1930-х гг., вплоть до сего дня.

Историки экономики приложили массу усилий для того, чтобы измерить стандарты жизни рабочих, занятых в сельском хозяйстве и промышленности, с 1750 по 1850 г. Данные показывают, что вплоть до 1850 г. стандарты жизни для большинства рабочих не улучшались так, чтобы это можно было ясно и бесспорно зафиксировать [241] . Во второй половине XIX в. выросли не только зарплаты рабочих во всех трех странах-первопроходцах, выросла также и производительность труда, причем как в сельском хозяйстве, так и в промышленности. Более того, труд эффективно переключался с сектора на сектор, для того чтобы воспользоваться новыми возможностями. Сельское хозяйство тут ничуть не отставало, ему мешала лишь уменьшающаяся доля рабочей силы. Открытый для все больших групп доступ во все сектора общества позволил индивидам и ресурсам переключаться на все более и более доходные и эффективные отрасли. Результатом стали современное экономическое развитие и рост.

Исторические истоки, подготовительные шаги, культура и интеллектуальное движение за переход в Великобритании, Франции и США сыграли важную роль в подъеме Запада. То же самое может быть сказано и про военные технологии, глобальность, торговлю, урбанизацию, демографию, климат и относительные цены. Однако всех этих факторов было недостаточно для того, чтобы привести Европу и Америку к переходу середины XIX в., к переходу, который изменил их историю. Даже самих пороговых условий было еще недостаточно для этого. Чтобы понять действительный переход, необходимо подробно изучить то, что случилось в начале и в середине XIX в.

Мы указали на то, что институты в зависимости от контекста работают по-разному. Великобритания, Франция и США пришли к открытому доступу отнюдь не по одному и тому же пути и вовсе не за счет одних и тех же институтов. Более того, хотя Германия и Испания приняли формы общей инкорпорации в 1870-х и 1880-х гг., в целом ряде аспектов они так и оставались обществами с ограниченным доступом (Harris, 2000, р.289). Действительный переход — это дело институционализации открытого доступа, но никакие реализации особых политик, проведения особых реформ или создания особых институтов. Успех формальных партийных организаций, а также закона о корпорациях в странах-первопроходцах заставил все остальные страны устремиться к схожим институциональным формам. Однако формально организованные партии еще не приводят к конкурентной политике, точно так же как формально организованные корпорации не приводят к открытому доступу в плане экономических организаций и экономической активности.

Логика перехода — как та, которая позволяет достичь пороговыхусловий, так и та, что позволяет осуществить действительный переход — вновь возвращает нас к тому вопросу, который был поднят в конце 2-й главы, а также в главах 3 и 5: как ограничить правителя, который стоит выше закона? Как было показано нами, западные общества бьются над этой проблемой на протяжении последних двух тысячелетий. Часть трудностей при разрешении проблемы заключается в том, что сам вопрос задавался неправильно: решение проблемы подразумевает нечто большее, чем просто помещение правителя под власть законов, требуется фундаментальная трансформация во взаимоотношениях между индивидами и организациями в обществе.

Правители возглавляют господствующую коалицию и пользуются влиянием лишь в той степени, в какой им удается добиться подчинения и уважения со стороны разных групп элит. Мы указали на неадекватность подхода к анализу государства как единого актора. Помещение правителя в рамки закона требует того, чтобы идентичность правителя была трансформирована в бессрочную организацию; законам должен быть подчинен не просто правитель, но именно само государство. Принцип верховенства права, ограничивающий государство, — это результат деятельности господствующей коалиции, которая разрабатывает заслуживающие доверия и осуществимые правила внутриэлитных взаимоотношений. Естественные государства, в которых господствующая коалиция постоянно перетасовывает ренту и привилегии по мере изменения обстоятельств, по определению не способны установить верховенство права.

На каждой из двух стадий перехода — пороговых условиях и действительном переходе — развиваются институты, которые трансформируют способности элит формировать организации как внутри, так и снаружи государства. Новые институты и организации дают инструменты, позволяющие элитам надежно гарантировать фундаментальные права, предоставляющиеся всем членам этих элит. Трансформация привилегий элит в права знаменует собой заметный шаг на пути к переходу от естественных государств к порядкам открытого доступа. Институты создают постоянно действующее государство и позволяют ему поддерживать бессрочные организации, влияние которых распространяется на все общество. Эти организации и институты трансформируют идентичность правителя: из могущественного индивида с уникальным общественным статусом он превращается в безличного чиновника. Так как эти чиновники и организации являются бессрочными, они оказывают сдерживающее воздействие на завтрашних лидеров и на завтрашнюю коалицию. Социальная идентичность правителя отныне включена в более крупную идентичность государства как бессрочной организации. Именно государство начинает существовать в соответствии с принципом верховенства права. Склонность отождествлять государство с правителем понятна, но она приводит к значительной путанице.

Рождение национального государства произошло не в момент апофеоза правителя, а тогда, когда личности всех правителей оказались подчинены прочной и постоянной корпоративной структуре государства [242] . Бессрочные организации и институты, обладающие правом вето, например парламенты и независимые судебные инстанции, стали составной частью государства. Консолидированный контроль над военной силой концентрирует силовую власть и создает сдержки, которые ограничивают ее использование против гражданского населения.

Однако наиболее важным является то, что институты действительного перехода обеспечили открытый доступ в политике и экономике. Обеспечение конкуренции в условиях открытого доступа — это фундаментальное требование для государства, в политике оно реализуется посредством создания организованных политических партий, а в экономике — посредством создания организованных бизнес-единиц. Выстраивание структуры государства, связанной как с пороговыми условиями, так и с переходом, — это основополагающая предпосылка для принуждения государства повиноваться закону.

Фундаментом нашего исследования стала обширная литература по истории, политической науке, экономике, антропологии и общественным наукам. Наше повествование помещено в контекст возрастания человеческих знаний, являющегося залогом улучшения материального благосостояния людей. Мы приняли за нечто данное меняющиеся закономерности развития технологий, рождаемости, смертности, миграции и общей демографии и интегрировали их в свой анализ. В центре внимания данного исследования были изменение структуры человеческих взаимодействий и влияние этого изменения на условия человеческого существования.] Для полноценной концепции человеческого поведения потребуется ответ на вопрос о том, как разум реагирует на процесс изменений. Необходимой предпосылкой является понимание того, как мозг интерпретирует сигналы, получаемые им от чувств, как он структурирует результат в согласованную систему убеждений. Хотя в когнитивных науках и имел место некоторый прогресс, все же над нами до сих пор довлеет проблема понимания истоков конфликтующих систем убеждений, их гибкости и их взаимодействия с организациями и институтами. Многие из изменений среды оказываются беспрецедентно новыми. Однако теории, которые находятся на вооружении общественных наук, опираются на представление об эргоди- ческом, повторяющемся, предсказуемом мире, в котором люди ищут разные решения для одних и тех же проблем. Но как можно мыслить социальные процессы, когда индивиды в лучшем случае имеют лишь очень ограниченное понимание того, что же на самом деле с ними происходит?