Чтение онлайн

Я видела Окана Йылдыза мельком, он лежал в полусгоревшем автомобиле. Но это точно не повод утверждать, что мы знакомы.

Наш разговор снова заходит в тупик. Им надо что-то со мной делать, я не могу дальше лечиться за счет государства.

Из эвакуационного пункта меня доставили сюда, в ожоговый центр. Поместили в отдельную палату, эту роскошь я оплатила сама из денег Азиз-бея.

После первого же осмотра, как я и думала, меня опросили, а затем сразу вызвали полицию.

— Под бинтами обнаружены следы пластики. Свежие. Это не ожоги. Девушке нужна дальнейшая реабилитация. Работа хорошая, скорее всего, кого-то из тех, у кого забрали лицензию. У пациентки частичная амнезия, возможно, на фоне стресса, — сказал по телефону доктор, который меня осмотрел.

Приехали полицейские, и теперь они не знают, как от меня избавиться.

Судить меня не за что, у меня хороший адвокат, которого прислало немецкое консульство. И он абсолютно справедливо утверждает, что нет ни одного доказательства, что операцию мне делали нелегально.

Из зоны бедствия эвакуировали несколько клиник, я вполне могла потеряться вместе с документацией и страховкой. Стихийное бедствие часто сопровождается хаосом и паникой.

Мой адвокат додумался даже до того, что выдвинул встречный иск турецкой стороне, обвинив их в похищении немецкой гражданки и насильственном изменении ее внешности.

Так что я понимаю полицейских. На них давят, чтобы скорее закрыли дело.

Кому нужен скандал с нелегальными пластическими хирургами, в котором ко всему прочему замешаны иностранные граждане? Еще и пострадавшие от стихийного бедствия? Они могут начать качать права и требовать компенсации.

Надо дать понять принимающей стороне, что я не представляю опасности для бюджета государства и не претендую ни на какие компенсации.

И здесь мне не приходится притворятся, я в самом деле искренне благодарна Турции за то, что она меня приютила.

А от пожаров никто не застрахован.

— Господин Топрак, — обращаюсь к полицейскому, — я хотела бы продолжить лечение в одной из частных клиник. За свой счет. Доктор Акгюн порекомендовал мне клинику в Измире.

Протягиваю Мурат-бею буклет клиники, в который аккуратной стопкой сложены долларовые купюры.

Он приоткрывает буклет, оглядывается на напарника. Тот тянет шею, видит купюры и утвердительно кивает.

— Очень хорошо, госпожа Ланге. Мы будем всячески способствовать вашему переводу.

Они переглядываются, даже не думая скрывать облегчения.

— Главное, чтобы она не передумала, брат, — говорит напарник Мурат-бея. Он без бейджика, потому я не знаю его имени.

— Не передумает, — отвечает Топрак. — А после частников пусть попробуют доказать, что ее оперировали нелегалы. Мы с тобой молодцы, брат! Дожали девку!

— И от начальства по шапке не получим! — радуется Мурат-бей, и я радуюсь вместе с ними.

Надеюсь, немецкий консул с адвокатом тоже порадуются.

Что мне здесь нравится — идеальная чистота и белоснежное белье. А еще мягкие полотенца.

Меня перевезли сразу же, как только я внесла нужную сумму на счет частной клиники в Измире. Из консульства меня тоже навестили, но это больше для соблюдения формальности.

Сообщили, что после того, как будет завершена реабилитация, мои документы переделают. Внесут новую фотографию и снимут отпечатки.

Это было самое слабое место моего плана — отпечатки пальцев. Я даже готова была что-то сделать с руками и для начала обварила подушечки кипятком в эвакуационном центре.

Но видимо где-то наверху решили, что порция отмеренного мне треша оказалась исчерпана. Все безоговорочно поверили, что я Роберта. И в консульстве сказали, что после того как будет готово мое новое лицо, мне сделают новый документ.

Никто не стал сверять мои новые отпечатки со старыми. А для нового документа просто снимут новые.

— Мисс Ланге, пришли ваши анализы, — в палату входит доктор Седа Акташ, милая женщина, которая лучится добротой. Но сейчас она выглядит немного нервной, несмотря на улыбку.

— Что-то не так? — сажусь в кровати.

— Процесс заживления идет прекрасно, вас оперировал профессионал высшего класса, поэтому здесь вопросов нет, но… — Седа-ханум садится на стул возле кровати и закусывает губу. — Скажите, Роберта-ханум, когда вы принимали решение о сохранении беременности, вам говорили о рисках для плода от наркоза? И вы помните, сколько часов длилась операция? Сколько времени вы были под наркозом? Совсем никаких записей не сохранилось?

— Какой беременности? — переспрашиваю с улыбкой. — Какого плода…

Договариваю уже на автомате, руки сами тянутся к животу.

Доктор Акташ с непониманием следит за моими движениями.

— Вы что, этого тоже не помните, Роберта-ханум? — теперь она не скрывает сочувствия. — Вы беременны. Правда, срок очень маленький, четыре недели. Так вы не помните?

Я держусь за живот и трясу головой, отчего во все стороны летят соленые брызги.

Я не забыла. Я не знала. Я ничего не знала.

Я беременна от Феликса. У меня будет его ребенок.

Господи, неужели это правда? Неужели это может быть правдой?

И мне не сказали? Как они могли мне не сказать?

Они знали, и доктор Азиз, и Аверин, и промолчали, зная, что наркоз убьет моего ребенка?

— Скажите, Седа-ханум, — язык с трудом шевелится, — что с ним? Что с моим… сыном?

Я хриплю, подаюсь навстречу докторше, но она мягко усаживает меня обратно. И почему-то улыбается.

Меня это успокаивает. Наверное, если бы он уже умер, она бы так не улыбалась? Или она просто слишком добрая, доктор Акташ? Не хочет меня расстраивать?

— Вы не помните, что беременны, но знаете, что у вас там мальчик? — спрашивает она.

Я не знаю, почему так сказала, но уверена, что это может быть только сын. Если бы Седа-ханум видела Феликса, она бы тоже это знала.

Он просто такой. У него должен родиться мальчик. У нас. Я не знаю почему. И мне хочется плакать навзрыд оттого, что во мне неожиданно оказался такой подарок.

Махр … Настоящий махр…

Что там какие-то никчемные камни. Сын Феликса, его ребенок — вот настоящая драгоценность! Кажется, я сейчас умру от счастья!