Чтение онлайн

В Польше много дворян из евреев, в Подолии так наверно из них каждый второй шляхтич. Свой я или нет — местный паганини не знает, но уже не может, не оскорбив меня отказать. Он протягивает инструмент.

Беру скрипочку. Нежно. Худа она боками. Но сработана добро. Встаю рядом с музыкантом, открывая подход прихожан к моему мариенгрошу, сиротливому лежащему в поставленной на снег шляпе. С чего начать?

«Аве Мария…»

Вижу интерес у выбравшихся первыми из церкви прихожан. Чувствуют, что мелодия духовная. В шляпу полетел первый медяк.

Так, теперь Бах. Который Иоганн Себастьян. Может «Менуэт». Учил в третьем классе музыкальной школы. Не знаю написал ли уже Бах его, если нет, то не сможет претендовать на авторские. К тому же я сильно импровизирую. Народ собирается. Для здешних мест это удивительная музыка. Даже на пошетте и в моём исполнении. Впрочем, на фоне хозяина инструмента я весьма неплох.

Добавим жару? «Мясковский 'Мазурка» — произношу я про себя, ибо Мясковский ещё даже не родился, но, уверен, живущие здесь мазуры узнают свою мелодию.

Народ оживился. Кто-то в толпе пританцовывает на месте.

Вижу у оградки женщину. То ли попадью, толи монашку. Смотрит сразу и восхищённо, и неодобрительно. Ну так не всё же горевать! На ограду храма садится голубка. Я весь в музыке. Давно так не накрывало. Голубка. Внутри всё как обмерло. Она дирижирует крыльями. Иринушка? Ну, нет, это музыка просто…

«Ланфрен-ланфра, ланта-ти-та…»

Играю и смотрю на голубку. На последних тактах она вспархивает делает надо мной круг, встречает вторую голубку, почти белую.

Птицы вместе снова садятся на ограду и как музыка затихает сизая голубица улетает. У меня течет слеза. Я опускаю руки. Передаю инструмент хозяину. Меня выводят из ступора редкие аплодисменты.

— Спасибо, любезный, — говорю я скрипачу.

— Нет. Вы, вы, — прерывисты выдает он.

Я машу рукой.

— Панич, у меня полная шляпа, — отмирает еврей, — заберите, это ваши деньги.

— Нет, они твои и божьи — уже спокойно говорю я, — по десятой части отдай своим в шул и этой церкви, а я возьму только одну монету.

Крещусь на храм по православному. Нашло что-то. Народ повторяет за мной и меня крестит.

Еврей кивает. Вытаскивает из шляпы наугад один тымпф и отдаёт мне. Я смотрю на зеленоватый кругляш.

На аверсе монеты написано «DAT PRETIVM SERVATA SALVS POTIORQ METALLO EST». С латинского: «Желание спасения Отечества превышает цену металла». Хорошее напутствие. Да и вложения, если считать в серебре, отбились как один к четырём по итогу. Будем жить!

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. 18 (29) января 1742 года.

Как всегда в таких случаях, весть о предстоящей казни разнеслась по столице со скоростью лесного пожара в сухую ветреную погоду. Толпы начали стекаться на площадь задолго до самого действа. Ходили слухи, что даже сама Государыня решила лично присутствовать на колесовании своих врагов. В этом вопросе (как всегда под страхом смертной казни и принудительной прогулки в Тайную канцелярию) мнения разделились. Одни говорили, что этого быть никак не может. Другие же ссылались на то, что она дочь Петра Великого и в неё его кровь. Рубить головы и руки с ногами, она, конечно, не будет, но лично поприсутствовать вполне может пожелать.

Под страхом ещё более лютой казни обсуждали и грехи приговорённых. Нет, собственно сама смертная казнь никого не удивила. Времена обычные. Времена суровые. Сама нынешняя Императрица Елисавета Петровна (Спаси Господи и Сохрани благословенную Помазанницу Твою!) могла при других раскладах оказаться в монастыре, в ссылке или, даже, на плахе. И многие были уверены ещё совсем недавно, что и именно так всё и закончится. Да, о перевороте знала почти каждая бродячая собака, но мало кто верил, что у Цесаревны Елисаветы хватит духу, а за ней вообще кто-то пойдёт против избранного Богом Императора Иоанна Третьего.

О судьбе малолетнего Государя шепталась вся столица и не только она. По крайней мере в тех частях, до куда уже доскакали гонцы или доехали сани. Зима. Реки в эту пору — это просто гладкие дороги. Никаких лодок или судов. До дальних пределов России новость о новой Императрице может идти чуть ли не год. И новость о любом сообщении оттуда будет в столицу добираться ещё столько же.

А пока — Санкт-Петербург. Васильевский остров. Площадь перед зданием Двенадцати Коллегий.

Эшафот.

Толпа.

Каре солдат.

Барабанная дробь.

Толпа замерла.

Кто-то шепнул:

— Государыня не приехала…

На шепнувшего шикнули сразу несколько человек, обеспокоенно поглядывая друг на друга. А вдруг из Тайной канцелярии? Или просто донесёт? Одно успокаивало — правило: «Доносчику первый кнут» по факту никто и не отменял. Могли спросить за ложный донос. Точно так же. На дыбе родимой.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ДВОРЦОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 18 (29) января 1742 года.

Холодно и сыро. Ветер с Невы и с далёкого залива. Иван Анучин стоял в оцеплении между Зимним и Адмиралтейством. Зачем стоял? А затем, что приказали и поставили. Цепь их оцепления была довольно жидкой, большая часть Лейб-Компанейцев несла стражу внутри дворца или просто там грелась, в ожидании своей смены, ведь стоящих на морозе меняли каждые три четверти часа.

О том, что их выставят на караул вокруг дворца разговоры в их казарме ходили с самого вечера. Конечно, под угрозой смертной казни, как и всё, что связано с Двором, всем, что вокруг него, и самой Государыней. Оскорбление Величества — один из самых страшных законов. Кара и проклятие на поколения вперёд. Поэтому все болтали «по большому секрету».

Да и были перед глазами примеры, как опала сменялась милостью и наоборот. Казнимые сегодня на площади перед Двенадцатью коллегиями тоже были всесильными, пока сам Анчин и его товарищи не вознесли Государыню Елисавету Петровну на Престол Всероссийский.

О том, зачем их ставят вокруг Зимнего, мнения в казарме были разные. Чтоб враги Матушки убоялись. Чтоб разгорячённая казнью толпа не слишком стремилась выразить верноподданнические чувства. Были даже разговоры, что некие пособники казнимых злодеев попробуют отбить приговорённых, а потом пойти прямо на Зимний дворец. Другой сказ был о том, что сначала попробуют свергнуть Государыню, а уж потом идти отбивать Миниха, Остермана и прочих. Были и мнения, что во дворце, или в Адмиралтействе, или в Петропавловской крепости, или ещё где, прячут Ивана Третьего. И заговорщики хотят вернуть ему трон.