Чтение онлайн

Так это или нет, конечно, никто не знал. По крайней мере из тех, кто стоял в оцеплении вокруг Зимнего дворца и Адмиралтейства. Петропавловскую крепость тоже усилили, но там ещё и пушки, а тут просто они стоят.

Холодно и ветер. Скоро ли смена?

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ДВОРЦОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 18 (29) января 1742 года.

Императрица смотрела в окно на Васильевский остров. Смотрела на лёд Невы. Как ей и положено в сие время года, река радовала город. Пусть нет судоходства, но замёрзшая Нева и каналы Санкт-Петербурга стали отличными мостами между частями столицы. Сани, гружённые чем угодно, сновали туда-сюда по ледяной глади. Конечно, река не была ровной, были и торосы, и наледи на пристанях, и обледеневшие суда, и лодки. Были и трещины, и полыньи. В темноте совершенно не стоило ходить по реке. Но, днем, с рассвета и до глубоких сумерек, река жила суетой, гомоном, запахом рыбы, товаров, тухлятины, дров, навоза, в общем, всего.

Временный деревянный мост от Дворцовой набережной до Васильевского острова, опирающийся на большие лодки, возводили с началом каждого сезона, в конце же сезона мост разбирали, или внезапно проснувшаяся ото спячки Зимы река вдруг ломала ледоходом всё, что понастроили люди, и потом снова, после окончания ледохода, возобновлялась переправа лодками и прочими судами, ходили по Неве военные корабли, радуя монарха.

Пока Елисавету не радовало ничего. Вестей от Корфа нет. Дела в Финляндии непростые. Ласси не спешит с известиями. Когда возобновится война? Войска ушли на зимние квартиры. Но, воюют и зимой. Весной начнётся распутица. Армии и лошади будут тонуть в грязи.

Сколько у неё времени?

Может месяц. А может четыре. Пути Господни неисповедимы.

Интересно, что сказал или посоветовал бы Миних? Но, у него уже не спросишь.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД ДВЕННАДЦАТЬЮ КОЛЛЕГИЯМИ. 18 (29) января 1742 года.

Барабанная дробь.

Появилась вереница закрытых чёрных возков в сопровождении всадников.

Приговорённые.

Толпа зашелестела:

— Всё-таки казнят.

— Типун тебе на язык. Языки вырвут и всё.

— Колесуют, верно говорю. Я слышал от знающих людей.

— Господи, не говори ерунды.

— Сам — дурак.

— Да я тебя щас…

— Православные, рты закройте, не мешайте смотреть…

А смотреть было на что. Казнимых выводили из кибиток и, в сопровождении охраны, двигали в сторону эшафота. Там уже все требуемые лица. И Обер-прокурор, и священник, и протоколист. И, собственно, палач.

Ну, и сама плаха. Есть куда голову приложить. Или колесо. Тоже свободно пока.

Тут, как Государыня пожелает.

Первым шёл Миних. Он был почти весел. Бодр, так уж точно. Свежевыбрит (Государыня повелела разрешить ему бритву, ведь он ей дал Слово дворянина, что не убьет себя до казни), одет в чистый, с иголочки, военный мундир, со всеми орденами. Фельдмаршал шёл спокойно, что-то обсуждая с сопровождающим его на казнь офицером.

— Глянь, Тимофей, Миних-то с орденами!

— Ага. Щас с него их начнут срывать!

— Дурак ты, нашёл чему радоваться. Ему же их не просто так вручали. За дело.

— Это ты — дурак. Болтай меньше.

Оба любопытствующих оглянулись по сторонам и замолчали.

За Минихом вели Остермана. Почти несли. Небрит. Грязен. Безумный взгляд.

— Господи, что с ним сделали…

Никто не рискнул ответить на риторическую фразу.

За Остерманом шли остальные. Не сильно лучше.

Барабанная дробь.

Первого кабинет-министра подвели к плахе. Поставили на ноги.

Обер-прокурор огласил:

— Именем Её Императорского Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны…

Дальше шло перечисление «гостей плахи».

… Остерман приговаривается к смертной казни через колесование!

Пауза.

— Однако, будучи милостивой православной христианкой, Императрица Елисавета Петровна повелела смягчить приговор и заменила колесование «отрублением головы».

Толпа зашумела. Кто-то радовался, предвкушая зрелище, кто-то гневался, но стараясь не показать себя перед людьми Тайной канцелярии или «доброжелателями», коих столько всегда было вокруг полно, кто-то просто обсуждал происходящее.

Остерман покорно дал снять с себя парик, шубу, освободил шею и положил голову на плаху.

Обер-прокурор дал толпе пошуметь и перешёл ко второй части представления.

— Однако, будучи милостивой православной христианкой, Государыня-Матушка повелела смягчить приговор и заменить смертную казнь пожизненной ссылкой, с конфискацией всего имущества, лишением титулов, чинов и званий.

Та же царская милость была оглашена и приговорённому к четвертованию Миниху, и остальным осуждённым. Местом ссылки определить Остерману — Березов, Миниху — Пелым, Левенвольде — Соликамск, Гловкину — Германг.

Народ был изумлён. Ожидаемой кровавой драмы не было. Толпа замерла, прочувствовав глубину представления другого свойства. Женщины молились. Мужчины тоже. Никто не посмел осудить императрицу.

Остерман холодно принял перемену участи, натянув парик и шубу, затем попросил отнести его в сани. Остальные приговорённые и толпа, казалось, не верили такому счастливому итогу.

Когда с Миниха срывали ордена по его щеке текла слеза и он шептал:

— Спасибо, Матушка. Даже языка не лишила. Урал-не глушь. Послужу я ещё России…

* * *

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. ГЕРЦОГСТВО КУРЛЯНДСКОЕ. У РУССКОЙ ГРАНИЦЫ. 4 февраля 1742 года.

Ну, мы почти приехали. Фон Корф предъявляет подорожные местному офицеру, тот придирчиво их осматривает, сверяется со своими списками, и кивает солдату. Служивый поднимает шлагбаум.

Офицер кивает:

— Счастливой дороги.

Корф касается края треуголки.

— И вам хорошего дня.

— Благодарю.

Мы тронулись. Мы — тронулись. Мы, таки, тронулись! Господи Боже, прости меня грешного и неверующего, но, мы почти уже дома.

Дома!

Мост — и Россия.

Нас уже ждут.

Но, мы ещё не дома. Мы — в безвременье. Полоса между двумя постами. Речь Посполитая позади. Российская Империя впереди.

Как тяжело не гнать лошадей.

Оглядываюсь. Пропустивший нас офицер с кем-то говорит. Тот смотрит нам вслед.

Мы ещё ничьи. Нейтральная полоса.

Корф тоже оглядывается и делает знак встречающим.