Чтение онлайн

— В амбарной, — сказала она вместо приветствия. — Накрыли. Отец его уже приехал. Молчит. Это хуже.

Алексей кивнул и пошёл мимо неё, не замедляясь.

Внутри служебного корпуса было теплее, чем снаружи, но пахло холодной древесиной, сырой одеждой и кровью, которую пытались отмыть слишком поспешно. На скамье у стены сидел старик — широкий в плечах, согнувшийся от возраста не столько телом, сколько взглядом. Он снял шапку, когда Алексей вошёл, но не встал. Просто смотрел так, как смотрят люди, которые уже перестали ждать справедливости, но всё ещё обязаны присутствовать при её отсутствии.

На длинном столе, под грубым серым полотном, лежал Федот.

Клим молча откинул край ткани.

Лицо у мёртвого было спокойное. Почти несправедливо спокойное. Только сероватая кожа у губ, тонкая тёмная линия под скулой и аккуратно перетянутая рубаха в боку напоминали, что его не уложили спать, а закрыли навсегда.

Алексей смотрел долго.

Слишком долго для окружающих и слишком мало для самого себя.

Федот. Мужик с тяжёлыми руками, починявший ставни без слов. Несколько раз за эти дни мелькнувший на дворе с мешком муки, с поленницей, с неловким поклоном новому старому хозяину. Один из тех людей, которых дом обычно замечает по-настоящему только тогда, когда на них уже поздно опереться.

— Шёл с рынка? — спросил Алексей.

— Да, — ответила Марфа Егоровна. — Вёз соль, крупу, керосин, нитки. Всё при нём. Деньги тоже почти не тронули.

— Почти?

— Пару мелких монет утащили из кармана. Для вида. Чтобы дурак решил — ограбление.

— Не дурак, — сказал Клим.

— Нет.

Старик у стены наконец поднял голову.

— Он не лез никуда, — произнёс он хрипло. — Понимаете? Сын мой не лез. Дом таскал, да. Дрова. Муку. Ставни чинил. Но не лез.

Алексей повернулся к нему.

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете, барин, — ответил старик и не отвёл глаз. — Вам сейчас скажут — война. Сильные дома. Кровь за кровь. А мне что с того? У меня теперь один сын был — и нет. И если вы это приняли на себя, так не вздумайте потом говорить, что Федота «зацепило». Его не зацепило. Его убили.

Марфа Егоровна резко втянула воздух, будто хотела оборвать разговор, но Алексей поднял руку.

— Правильно говорите, — сказал он тихо.

Старик смотрел ещё несколько секунд. Потом кивнул — не в знак согласия, а в знак того, что слова услышаны и теперь уже поздно от них отступать.

Когда они вышли из амбарной, небо уже совсем потемнело. Во дворе ветер гнал мелкий снег вдоль забора. В дальнем окне главного корпуса горела лампа — тёплая, почти домашняя, и от этого особенно злая в такой вечер.

Клим пошёл рядом.

— След чистый, — сказал он. — Работал один. Или двое, если страховали. Взяли у служебной дороги за тополями. Один быстрый вход, тонкий клинок, вышли сразу. Без суеты. Не местные пьяницы.

— Понятно.

— Понятно ему, — буркнул Клим. — Ты лучше другое пойми: это уже не предупреждение в воздух. Это работа по дому.

— Я понял.

— Нет, Алексей. Ты пока головой понял. Мне надо, чтобы ты понял костью. Потому что если сейчас сорвёшься красиво, нас всех потом будут собирать по кускам, а не по именам.

Они остановились у лестницы.

Алексей повернулся к нему.

— А ты как предлагаешь?

Клим посмотрел так, будто вопрос ему не понравился не смыслом, а тем, что вообще прозвучал.

— Я предлагаю сперва не резать тех, кого ещё не знаешь точно, — сказал он. — И не выпускать наружу то, что у тебя под рёбрами уже неделю хочет кому-нибудь состарить к чертям сердце.

Алексей не ответил.

Потому что Клим попал слишком точно.

С самого выезда из расчётной палаты, с первой секунды, когда прозвучало имя Федота, внутри жило только одно: сухое, ясное, очень простое желание не выиграть, не доказать, не дожать — убить.

Не в бою. Не в красивом поединке. Не на глазах у свидетелей.

А так, чтобы тот, кто приказал, за одну короткую минуту прожил на собственной коже всю цену своей уверенности.

Пепельный дар это желание слышал.

И отвечал.

Не словами. Зудом под кожей. Горячим шорохом в груди. Тем самым почти сладким ощущением, которое приходит, когда страшная сила вдруг перестаёт казаться рискованной и начинает казаться справедливой.

Это и было хуже всего.

Марфа Егоровна ждала их в малой столовой. На столе уже стояла бутылка, три стакана, чайник, бумаги и холодное мясо, к которому никто не притронулся.

Вера сидела у окна, но встала, как только Алексей вошёл. Посмотрела ему в лицо и сразу поняла больше, чем он хотел.

— Вам нельзя сейчас ехать одному, — сказала она без вступления.

— Я никуда не еду.

— Пока.

Он подошёл к столу.

— Что у нас по Егору?

— Пусто, — ответил Клим. — Хвост потеряли чисто. Или мальчишку давно вели не хуже нас. Либо его забрали те, кому он служил, либо он сам сдался в правильную нору.

— В доме он что-то трогал?

Марфа Егоровна кивнула на дальний конец стола.

— Его тюфяк, мешок, куртка, грязные сапоги. Всё принесли. Ничего интересного на первый взгляд. На второй — тоже пока не радует.

Алексей сел. Не потому, что устал. Чтобы не начать ходить. Ходьба сейчас казалась слишком близкой к решению сорваться с места.

Вера подвинула к нему несколько листов.

— Пока вас не было, я сверила фамилии и хозяйственные каналы, — сказала она. — Егор не сам по себе. Через него могли таскать мелкие сведения, но не платить серьёзно. Значит, либо за ним стоял посредник из города, либо кто-то из людей дома держал его как переносчика. Я не нашла прямых записей, но у него были покупки, не соответствующие жалованью.

— Какие? — спросил Клим.

— Табак не по карману. Новый нож. Лекарство для сестры в деревне. И ещё один долг, закрытый чужими руками, — ответила Вера. — Это больше похоже на кормление, чем на крупную продажу.

— Мелкая крыса на прикорме, — буркнул Клим. — Терпеть не могу такую породу. Они никогда не думают, что продают дом. Думают, что просто выживают.

— А иногда это одно и то же, — спокойно сказала Вера.

Марфа Егоровна налила в стакан не чай, а крепкое, тяжёлое, пахнущее травами и спиртом.