Чтение онлайн

— Под западным?

— Да. На ранней схеме здесь значится винный свод и ледник. На более поздней — просто технические помещения. Но объём каменной кладки не совпадает. Там должно быть ещё что-то.

— И вы решили копать?

— Сначала решила проверить, не дура ли я, — ровно сказала Вера. — Проверила. Не дура. Потом решила, что, возможно, кто-то уже знал о лишнем объёме. И если знал, то либо не нашёл вход, либо нашёл и убрал следы очень тщательно.

Клим посмотрел на Алексея.

— Слушай, а мне девчонка нравится.

— Ты просто рад, что в доме появился ещё один человек, с которым можно ругаться, — отрезала Марфа Егоровна.

Алексей не улыбнулся, хотя уголок рта дёрнулся.

Он внимательно посмотрел на карту, потом на стол, на папки, на подписи, на аккуратные пометки Веры. Работы здесь было не на неделю и не на месяц. И делал её человек, которому никто ничего не был должен. Это либо глупость, либо редкая форма упрямства. Иногда именно она и спасает остатки домов.

— Что ещё? — спросил он.

Вера протянула другой лист.

— Реестр долговых обязательств перед вашим родом. Точнее, то, что от него осталось. Несколько фамилий вырезаны буквально ножом из подлинника, а в копии заменены формулировкой «утратило силу». Но если сопоставить даты и подписи, видно: обязательства не истекли. Их просто вывели из видимости.

— Чьи фамилии? — спросил Алексей.

— Две мелкие ветви княжеских домов, одна купеческая династия и… — она замялась на долю секунды, — упоминание поручительства, связанного с Воронцовыми. Без имён. Только печать вспомогательной канцелярии.

Клим тихо выругался.

Алексей положил ладонь на стол, ощущая под кожей тупую пульсацию жара.

— Покажите.

Вера подала лист. Бумага была старая, надорванная по краю, с пятнами влаги. Упоминание о поручительстве действительно было выведено так, словно кто-то потом пытался снять поверхностный слой чернил, но не до конца. Осталась полоса, обрывок фразы и половина печатного круга.

Достаточно, чтобы понять: нить существует.

Недостаточно, чтобы кого-то прижать.

Пока.

— Кто ещё знает? — спросил Алексей.

— Только мы, — ответила Вера. — Теперь вы.

— Значит, так и оставим, — сказал он. — Ни одного письма наружу. Ни одного нового запроса. Ни одного упоминания Воронцовых. Кто бы ни стирал род, он работает не по импульсу. Он работает по системе. А системы не любят, когда на них смотрят снизу.

Клим скрестил руки.

— И что, сидим тихо?

— Нет. Сидим умно.

Марфа Егоровна кивнула одобрительно.

— Это уже лучше. А то я боялась, что после сегодняшнего ты прямо с порога захочешь броситься на великие кланы с кухонным ножом.

— Кухонный нож — это для бедных решений, — сказал Алексей.

— Ну, слава Богу, а то я свои точила.

Вера снова взглянула на него — на этот раз чуть внимательнее. Не как на вернувшегося хозяина. Как на задачу, у которой внезапно появились зубы.

— В часовне всё правда? — спросила она. — Насчёт дара?

Клим и Марфа Егоровна одновременно повернулись к ней, но Алексей поднял руку.

— Правда.

— Какого рода проявление?

— Я чувствовал пепел. Управлял им. И видел через него то, чего обычным взглядом не было.

Вера замерла.

— Как следовую память?

Он медленно посмотрел на неё.

— Вы знаете, что это такое?

— Только по отрывкам. В одном из старых описаний угасших родовых ветвей было упоминание, что пепельные линии могут работать не только с остаточным веществом после горения, но и с памятью материи, прошедшей через уничтожение. Не полноценная ретроспекция. Скорее… проявление скрытого следа.

Клим цыкнул.

— Мне вот всегда было интересно, откуда такие тихие девочки берутся.

— Из архивов, — сухо сказала Вера. — Там хорошо растут странные люди.

Алексей снова посмотрел на неё уже иначе.

— Вы читали о пепельных линиях?

— Немного. Большую часть изъяли из открытых фондов. Но кое-что осталось в частных конспектах. Я не была уверена, что это правда.

— Теперь уверены?

— Теперь — да.

Он отступил от стола на шаг. В комнате вдруг стало душно. То ли от ламп, то ли от боли, то ли от мысли, что дом ещё не до конца пуст и в нём уже собрались люди, у каждого из которых есть своя причина не сдаться.

Это было опасно.

Это было почти приятно.

Почти — потому что приятные чувства в его положении обычно кончались кровью.

— Еда есть? — спросил он.

Марфа Егоровна возмущённо всплеснула руками.

— Он стоит тут бледный как похоронная простыня, с ядом в крови, и только сейчас интересуется едой.

— Значит, я точно жив, — ответил Алексей.

— Садись. Я принесу.

— И крепкий чай, — бросил Клим.

— Сам себе принеси, если рот не отсох.

Она ушла, продолжая ворчать уже в коридоре. Клим двинулся следом, но у двери обернулся:

— После еды покажу, что осталось от охраны дома. Если не рухнешь.

— Не рухну.

— Сегодня все слишком любят это слово, — буркнул он и вышел.

Они с Верой остались вдвоём.

Ветер ударил в окно так, что стекло дрогнуло в раме.

— Вы не похожи на человека, который рад возвращению домой, — сказала она.

— А я и не рад.

— Почему тогда вернулись?

Он посмотрел на неё.

Вопрос был прямой. Хороший вопрос. Опасный своей простотой.

— Потому что сегодня мне очень наглядно объяснили, что мёртвым меня считать не хотят, — сказал Алексей. — А если твои враги боятся даже твоего имени, значит, с именем ещё можно работать.

Вера медленно кивнула.

— Это тоже похоже на архивную логику.

— Это похоже на выживание.

Она опустила глаза к бумагам.

— Я видела старые фотографии дома.

— И?

— На них он выглядел так, будто люди внутри верили, что останутся здесь навсегда.

Алексей подошёл к окну. Снаружи сумерки окончательно легли на парк. Где-то между деревьями качался одинокий фонарь у служебной дорожки — слабый, жёлтый, почти бесполезный.

— Самые прочные дома рушатся именно тогда, когда в них начинают верить как в вечные, — сказал он.