Чтение онлайн

И на крепкий свист, на отцовский зов из-за реки в степи показался вороной жеребец, а на нем Мухаметов малец - Мингарей.

Увидал Мингарей отца и мать, остановил жеребца и горько заплакал.

Царский генерал отдал приказ солдатам:

– Стреляйте!

А у служивых руки трясутся, не слушаются, и ружья не стреляют.

Мать и отец крикнули сыну по-башкирски. Мухамет снова свистнул, гикнул на весь простор, и вороной жеребец ветром умчал Мингарея в степь. И только тогда у Мухамета показалась слеза. Опустил он на грудь голову, да так до смерти и не поднял. А жена его, Анис-Кизым, повернула голову к народу и вдруг заговорила по-русски:

– Братики, нет ли среди вас кого из дальних уральских сел?

Оторопел народ, испугались мужики. Степной бродяга вздрогнул, будто горючая слеза упала на сердце и прожгла всего. Узнал он голос, растолкал народ:

– Аниска! Моя любая!.. Это я тут, Иванушка твой.

Заговорила тогда жена Мухамета - огонь ей уже до сердца дошел:

– Радость моя, милый ты мой!.. Вот где довелось видеться!.. Узнал-таки! Спасибо!.. Будешь жив - иди на Камень и скажи там народу, что отдала жизнь я, Аниска, за доброе дело. Прощай!
– Тут она склонила голову и умерла.

Опомнился генерал, осердился, затопал ногами, закричал и велел народ разогнать.

С тем мужики и станичники по домам разбрелись. Только слышали они в пути от башкир, что давным-давно привез из набега девку Аниску к себе в улус молодой тогда Мухамет Кулуев, и с той поры она с ним жила...

А малец Мингарей как в воду канул. Укрыли его непроходимые горы да леса Башкирии. Видать, пригрел родной народ горемыку-сиротину...

7

Еще по зиме, когда над Уралом и по волжским просторам гремели последние раскаты пугачевской грозы, Демидов стал собираться на Каменный Пояс.

В 1775 году, с наступлением вешних дней, Никита Акинфиевич тронулся в далекий путь.

Стояли теплые влажные дни, живительные грозы омыли гарь в опустошенных селениях Поволжья, до отказа напоили тучные черноземы. По истоптанным, незасеянным полям буйно зазеленели сорные травы - пыреи, чертополохи. Одичали сады в барских поместьях. Сильно обезлюдели городки и селения: повинные в восстании укрывались по лесам, глухим займищам, а многие вовсе сошли в дикие отдаленные места.

"Из сего надобно извлечь себе прибыток, - хозяйственно прикидывал Демидов.
– Непременно людишки ринутся в Сибирский край, в Орду, а мы их перехватим и на Каменном Поясе. Что?.. Отбиваться? Хо-хо!.. Умел беду робить, умей ныне и ответ держать! Не хочешь подобру-поздорову Демидову служить, так по нужде будешь! Взляпаем на ноги претолстые колодки - да в рудники металлы копать!.."

Не радовали сердце заводчика опустошенные поля. "Хлеб вздорожился, чем работных людишек кормить будем?
– рассуждал он.
– Худо!.. Худо!.."

Под Казанью Никита выбрался на сибирский тракт.

Места пошли глуше. В городишки кое-где понемногу возвращались сбежавшие воеводы, коменданты и служилые люди. В полуразоренных церквах священники служили панихиды по убиенным и без вести пропавшим. Потихоньку, с опаской, возвращалось дворянство в сожженные родовые гнезда.

Минуя одно барское поместье, Демидов вздрогнул, острый неприятный холодок побежал по спине. На придорожных воротах раскачивалось изрядно истлевшее тело барина. Никита перекрестился и двинул кулаком в спину ямщика.

– Гони отсюда!
– испуганно крикнул он, и в воображении его встала страшная картина расправы ожесточенных крестьян со своим владельцем.

– Это, сударь, ништо!
– словоохотливо отозвался ямщик.
– Привыкать надо. Тут пойдут места пострашнее!
– Он тряхнул головой и вдруг запел разудалую песню:

Нас пугали Пугачом,

А нам было нипочем...

– Ты что ж это, орясина, завел? Замолчи!
– заревел Никита и пригрозил ямщику.
– В острог душа запросилась?

– Эва, сударь, глядите!
– прервал песню мужик и протянул кнутовище: Сколь народищу покрушили! Ну и ну!..
– покрутил он головой, и глаза его помрачнели.

Подле дороги тянулось унылое серое пепелище. На тропах и среди обгорелых бревен валялись обезображенные, полусгнившие трупы людей. Одичавшие, разжиревшие от мертвечины псы рылись в золе... Крикливая воронья стая снялась с шумом с черных, опаленных огнем берез и понеслась над пустынным полем.

С тревожным сердцем Никита взирал на запустение и разорение.

"Неужели и на Каменном Поясе то же самое?
– подумал он, и на его широком лбу выступил холодный пот.
– Добро сделал, что в свое время убрался подальше от сих мест!" - похвалил он свою предусмотрительность.

На пятые сутки после волжской переправы перед Демидовым засинели знакомые гребни Уральских гор. Немного полегчало на сердце. Великая тишина лежала тут по лесам и увалам. Обугленными остатками чернели разоренные заводы и деревни русских посельников.

"Трудное дело, трудное будет дело, дабы воскресить все порушенное..." озабоченно подумал Демидов и тронулся дальше.

И чем больше он углублялся в горы, тем тяжелее становилось на сердце.

В умете, где удалось Никите Акинфиевичу пристроиться на ночлег, встретились ему заводские приказчики, ехавшие к хозяевам с донесениями о разорениях.

Правитель Архангельского завода, владельца Твердышева, скорбно пожаловался Демидову:

– Людишки заводские скопом передались пугачевскому полковнику, а я еле свою душу уберег, скитаючись в горах. Добро, раскольничьи старцы сокрыли в молельне. В петров день в прошлом годе на заводишко налетели башкиришки и пожгли все: и крестьянские строения и плотину, остались печи, и те покалечены разором...

– Знаю ваш заводишко, - откликнулся Никита и ободряюще оглядел приказчика.
– Строен он немного ранее моего Кыштымского. Бывал я на речке Аксынке, добрый заводишко!

Твердышевский приказчик в долгополом азяме весьма походил на раскольничьего начетчика.

"Видать, силен духом мужик. Строг!" - определил Никита и спросил:

– Куда путь держишь?

– Сперва к хозяину, а потом в леса подамся, ловить беглых надо да приставлять к делу. Будет, отгуляли свое!

– Добро удумал!
– похвалил приказчика Никита.
– Только, гляди, под злую руку моих шатунов не загреби! Сам доберусь до них!

– Ни-ни, сударь, - степенно поклонился мужик.
– Мы в чужое добро нос не суем.

– Всяко бывает!
– усмехнулся Никита и возвысил голос: - Помни, радетель, и другим приказчикам поведай, указ есть! Утайщикам беглых заводских крестьян объявлено, что с ними будет поступлено как с держателями людишек, пребывающих в нетях.

Приказчик зевнул, истово перекрестился.

– Помилуй бог нас переступить закон!
– смиренно отозвался он и стал прилаживаться на отдых.

За окном темнело, в заводи на реке погасли последние блики заката. Отходя ко сну, Никита Акинфиевич спросил твердышевского приказчика: