Чтение онлайн

– А ты скажи, путевый, кто сей человек-пузо?
– не утерпел и спросил сказочника кучер. Глаза его плутовски забегали по лицу хозяина.

– Ты не перебивай, супостат-заноза!
– насупил густые брови мужик. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается!

Медленно течет вода в речке, а еще того медленней прибывает она у плотины. Одначе прибывает. Набухает русло водой, собирается у плотины воды больше да выше. Стала вода напор на плотину давать. А плотина стоит, хоть бы что...

– Знать, крепко сроблена, - вставил слово Демидов.

Огневщик ухом не повел.

– А той порой набежало воды в речке богато. И в добрый час ее собралось столь, что невмоготу ей стало мыкаться у плотины. Задыхается она в запруде. Бьется о плотину. Как живая стонет.

Прошли денечки-часочки, видит вода: нету ей жизни. Стала она тогда выхода искать. Стала всей своей силой на плотину нажимать, то туда, то сюда. И вот нашла в плотине слабое место и прососала ее.

Видит человечина, что делу туго!
– Тут рассказчик завращал белками глаз, заторопил свой сказ.
– Живей давай латать плотину. То камней подбросит, то хворосту наворочает, то земли поднавалит. Эх-ма, ничего не помогает! В одном месте заделает, а вода в другом прососала. Бегает человечина по плотине, кричит, суетится.

А вода в речке поднимается. Всей своей силушкой давит на плотину... Ветер с верховьев налетел, буря разгулялась, забурлила вода, волны захлестали. Э-эх!.. Скоро-скоро прорвет вода плотину. Сметет она с лица земли и человечину-пузо и всю его хитрую выдумку... А ты смекай, хозяин, что тут и к чему!

Лохматый мужик, словно леший, ощеря белые как кипень зубы, захохотал.

Демидов опустил плечи.

– Не пойму, что к чему сказано, невдомек мне, - схитрил Никита.

– А ты, слышь-ко, хозяин, покормил бы добрых людей! Небось в дорожной укладке есть чем утробу насытить, - настойчиво попросил огневщик.
– Мы не варнаки, не тати, не грабим, не режем дорожных, милостыню просим.

Хмурые мужики оживились, в ожидании разглядывали заводчика. Никита поежился, однако пересохшим голосом бросил кучеру:

– Выворачивай, что припасено. Накорми их!
– Демидов встал от костра и круто пошел к тележке. Пока кучер выкладывал перед полунощниками припасы, хозяин завернулся в дорожный кафтан и закрыл глаза...

Месяц высоко поднялся над Уреньгинскими горами, плыл к Таганаю, вздымавшему к темному звездному небу свою высокую главу. Ветер шебаршил в чащобе, псы подползли к огневщикам и просяще глядели в их глаза, угодливо виляя хвостами. Изголодавшиеся в лесу мужики алчно пожирали демидовские припасы.

Под утро месяц укрылся за окоемом. Как туман, растаяла колдовская лунная муть. И вместе с ней, словно и не были, исчезли лесные мужики.

Разбудив хозяина, кучер загадочно посмотрел ему в глаза и перекрестился:

– Ну, хозяин, славь господа! Великая беда нас миновала.

– Как так?
– удивился Демидов.

– А так, сударь, не признали варнаки тебя, а кабы знали да ведали...

Ямщик осекся под грозным взглядом Никиты.

– Поехали дале!
– сухо сказал он и велел запрягать коня.

Снова пошла-завиляла среди леса и гор дальняя дорога. Миновали Миасс-озеро, оставили влево Ильменские гребни. Нигде не дымили заводы. Глубокое молчание простиралось кругом. Нарушали его изредка конные воинские команды, спешившие в городки. Под самым Кыштымом Никита нагнал толпу горемычных кандальников. Брели они устало, но в ногу, в тяжкий шаг, под звон железа уныло тянули песню. Демидов насторожил ухо, велел придержать коней и, следуя поодаль, прислушался к грубым голосам. Кандальники пели:

У Демидова в заводе

Работушка тяжела,

Ах, работушка тяжела...

Более всего не по нутру было заводчику то, что старый капрал с пыльной косичкой и гарнизонные инвалиды - казенная стража - с усердием подпевали кандальникам:

...Уж вы, горы, да горы высокие,

Уж леса на горах, да дремучие,

Вы укройте работничков бедныих,

Ах, людей, да от Демидовых...

– Ах, разбойники! Ах, каторжные, сколь великий позор на меня разносят по земле!
– в огорчении вскричал Никита.
– Гони!..

Заклубилась пыль под колесами, кони с храпом рванулись вперед и живо нагнали ватагу. Демидов поднялся в телеге и крикнул капралу:

– Почему орешь, пес, воровские песни? Кто ты? Царский солдат? Кого оборонять должен? Рачителей государства: дворян, заводчиков. А ты?..

– Батюшка!
– вытянулся старенький капрал, но Никита перебил его.

– Молчать!
– заревел он.
– Ныне же генералу будет доведено о твоем заворуйстве!

Пыльные старики инвалиды утирали пот, лица их обгорели на солнце, казались медными. Грязные мокрые парички у многих съехали набок, треуголки изношены. Демидов спросил строго:

– Куда гонишь беглых?

– В Кыштым, батюшка! В Кыштым, к Демиду...

Никита кашлянул, махнул рукой:

– Коли так, гони с богом! Хозяин, чай, рад будет!

– Известное дело, батюшка, каждой живой твари ноне обрадуешься...

Заводчик не дослушал капрала, погнал коней. Стихло на дороге, повеяло прохладой. Почуяв ее, кони резвей понесли, обогнули сумрачную гору и вынесли на простор. Впереди блеснуло раздольное озеро.

– Кыштым!
– возрадовался Никита.
– Вот он, долгожданный Кыштым!

Завод безмолвствовал. Черное пожарище простиралось там, где недавно клокотала жизнь. Работный поселок сгорел весь до основания. От заводских зданий остались задымленные, грязные стены с провалами изуродованных окон и дверей. Заплоты растасканы, сожжены. Мост через Кыштымку как ветром сдуло. Река обмелела, хозяин переехал ее вброд. Тут и встретил его с радостным восклицанием старший приказчик Иван Селезень.

– Батюшка, приехали! А мы-то давно поджидали!
– всплеснул он руками и бросился к хозяйскому возку, стал ссаживать Никиту.

Демидов обнял приказчика и по старинке трижды облобызался с ним. Он внимательно вгляделся в его сухое лицо. Постарел, сильно постарел Селезень. Густые пряди седых волос серебрились в его поблекшей черной бороде лицо вытянулось, его избороздили морщины. И все тело когда-то бравого цыганского мужика подсохло, походил он теперь на поджарого голодного зимогора-волка.

– Что, укатали сивку крутые горки?
– соболезнующе спросил Никита, разглядывая холопа.

– Укатали, - покорно согласился Селезень.
– Насилу сбег, все искали на расправу. В Нижнем Тагиле пребывал, Уткинский завод ваш оберегал...