Чтение онлайн

Никто не отозвался. Молчал лес, потрескивал огонь. Среди наступившей тишины, оттуда, где всегда лежал Алеха, раздался голос:

– Бежать, братцы, надо!

Жигари оглянулись на говорившего. По желтому, истомленному лицу Алехи ползли слезы.

– Богом заклинаю вас, братцы, не покидайте меня тут...

Он поник головой и, замолчав, опустился на лесное ложе.

– Пустое он мелет! Ну куда вам уходить? Аль удумали быть битыми? раздался вдруг тихий вкрадчивый голос. Из кустов показалась косматая голова мастерка, злые глаза его пристально разглядывали мужиков.
– Ну куда вы убежите?
– нагло переспросил он.
– Кругом дозоры. Я вам сказывал, что будет, а вы не послухали, ась?
– Он ящеркой выбрался из кустов и отряхнулся.

– Оборотень!
– с презрением крикнул Алеха.
– По кустам, кикимора, ползаешь, подслушиваешь!

В эту минуту шумно раздвинулись кусты, из них вышел Ивашка и жилистыми руками сгреб Жабу.

– Ты чего тут, зверюга?
– Парень смертной хваткой прижал мастерка к себе.

– Братики, ратуйте!
– заверещал горбун.

– Молчи, поганец!
– Сильным махом кабанщик поднял его над головой и кинул в костер.
– Гибни, тварь!

С треском взметнулись золотоперые искры. Над лесом взвился дикий вой. К темному небу поднялся яркий пламень; охваченный огнем и гарью, из него выкатился воющий клубок и помчался к болоту.

– Утонет, окаяныш! Что ты наделал, парень!
– укоряюще посмотрели односельцы на Грязнова.

– Туда ему и дорога!
– переводя дыхание, отозвался Ивашка и заторопил народ: - Живо, братцы, собирайтесь в дорогу! Уходить надо!..

В непроглядную темень по глухой лесной дороге тронулся мужицкий обоз из демидовского куреня. Торопились приписные уйти от напасти. Еле тащились истомленные кони. Как ни скрытно уходили жигари, однако на реке Кыштымке у брода встретила их демидовская вооруженная ватага. Крестьяне двигались мрачные, решительные, держа наготове топоры и дреколье. Заводские дозорщики полегли за рекой и перегородили дорогу. То ли они устрашились грозной мужицкой силы, то ли от Демидова приказ был дан не дразнить первых сибирских приписных, но только они вступили с ними в затяжные переговоры. Сами же той порой послали гонца с вестью в Кыштым.

– Куда побегли, родимые?
– закричал из-за реки чубатый казак, старшой дозора.
– Вертайтесь лучше, пока всех не постреляли!

– А у нас топоры и дубье, только суньтесь!
– откликнулся Грязнов.

– Демидов сюда драгун пришлет, порубят вас!
– грозил казак.

– Лучше смерть, чем демидовская каторга, - огрызался Ивашка. Сторонись, лапотники, дай дорогу!

– Чалдоны! Пимокаты!
– надрывался чубатый.

– Чалдоны, да ядрены!
– не унывая, кричал кабанщик.
– А ты кто? Отец твой онуча, мать тряпица, а ты что за птица?

Над лесом поднялось солнце, засверкали росистые травы. Над рекой растаял легкий туман. Демидовская стража поглядывала в сторону завода, ждала вестей. Приписные раскинулись табором у реки. Исхудалый, остроносый Алеха лежал на возу и задумчиво смотрел в синюю даль. Над головой раскинулся безоблачный простор; по земле пробежал теплый ветер, покружил над рекой, взрябил воду и пронесся дальше...

"Кабы домой, на родную Исеть!" - с тоской подумал Алеха и поглядел на дорогу. Там в клубах пыли скакал всадник.

– Братцы, из Кыштыма мчит!
– крикнул Алеха.

Мужики повскакивали на возы. У всех была одна думка: "Что-то теперь будет?"

Затаив дыхание, они следили за быстрым конником. Вскочили и дозорщики, нетерпеливо поджидая своего.

Спорым, широким махом несся башкирский конь. Проворный всадник с разгона молодецки осадил коня на крутом яру. Скинув с мокрого лба шапку, он закричал мужикам:

– Братцы, жалует вас Никита Акинфиевич дорогой! Просит только в сбереженье покоя выслать старшого. А как вышлете, тогда идите с богом, мы не помеха!

В крестьянском таборе шумной волной прокатилось оживление. Алеха умиленно поглядел на вестника, глубоко вздохнул:

– Слава те господи, доберусь до родных мест!
– Он обежал табор глазами, обронил: - Кого ж слать к Демидову, как не Ивашку, смел, упрям и умен он!

Всем по душе пришлась эта мысль. Хоть и жалко было парня, но степенные бородатые сибиряки поклонились Грязнову:

– Знаем, что просим тебя на горесть, не верим мы заводчику, но как быть, если беда за горло хватает? Пострадай за мир, парень!

Тяжело было землякам расставаться с проворным и смелым парнем, но тянулось сердце к родному дому, к милому полю, к привычной голубой речонке. Понял Ивашка, что творится у приписных на душе, вздохнул и поклонился миру:

– Быть по-вашему, отцы! Один-одинешенек живу я, как трава при дороге, никто по мне не заплачет. Не забудьте и вы меня в случае беды!

Приписные сняли шапки и долго глядели, как он переходил вброд речонку, как отдался демидовским холопам. Те усадили его на коня и повезли в Кыштым.

Демидов сдержал слово: за уходящими приписными не было погони. Позади лежала пустая темень, ненавистный завод, и оттуда все глуше и глуше доносился сторожевой собачий лай.

Связанного кабанщика заводские приказчики приволокли к Демидову. Парень был высок, силен. Оглядывая его решительное лицо, золотистую бороду, Никита, нахмурив черные брови, спросил:

– Это ты поднял народ?

– Я!
– бесстрашно ответил Ивашка.

– Храбрый больно!
– недобро усмехнулся хозяин.
– До сей поры рогом землю роешь!

– Пошто сверх положенного срока пахарей держишь? Свои нивы осиротели, поджидают трудяг!
– Парень не опустил смелых глаз перед Демидовым.

Никита взглядом подозвал Селезня.

– Сего молодца убрать на шахту!
– указал он на Ивашку.
– В силе холоп, только руду ему и ломать!

– Не смеешь!
– рванулся к заводчику Грязное, но крепкие руки приказчиков удержали его.

Хозяин уперся в бока.

– Демидовы все смеют, - сказал он холодно.
– Отвести его на рудник!

На другой день побитый, притихший Ивашка попал в шахту.

7

Люди прокляли это место: кругом взгромоздились голые скалы, в каменистых трещинах нашли себе приют лишь плакучие березки да горькие осины. Под угрюмой скалой - нора, по ней каждый день, ссутулясь, пробирались рудокопы к своим забоям. Среди нависших красно-бурых глыб кажется Ивашке, что его навеки схоронили живьем глубоко в черную бездну и ему никогда-никогда не выбраться из нее. Трепетный свет лучины слабо освещает уголок каменной гробницы; неровные стены, изъеденные бугры, по которым неслышно сочится подземная вода. Кабальному стало страшно, в тоске сжалось сердце.