Чтение онлайн

Он улегся, укрылся тряпьем и быстро отошел ко сну, а Ивашка все сидел, думал, на сердце его кипела неуемная ненависть к Демидовым, искала выхода. Огонек мигнул и угас, в подполице заскреблась мышь, а думки, как тучки, бежали одна за другой, тревожили сердце. Полночь. На заводе ударили в чугунное било. Звук, как тяжелый камень, упал во тьму, и от края до края ее побежали круги... За оконным прорубом задернулся синий полог неба. Из темных углов казармы вылезли неясные тени. Горщик отвалился на спину и уснул...

Горюн Данилко занемог, старость да каторжная работа сломили крепкую, неподатливую кость. Горщик слег, не вышел на работу. Приказчик Селезень доложил о том Никите Акинфиевичу. Демидов нахмурился, сам наехал в рабочий закуток. Горщиков выстроил в ряд. Хозяин пытливо оглядел их.

– Притащить Данилку!

Два досмотрщика приволокли старика. Горщик опустился перед хозяином на колени.

– Почему на работу не вышел?
– грозно спросил Никита.

Старик покорно склонил голову, прошептал запекшимися от жара губами:

– Хворь одолела, хозяин. Из сил выбился, видно, остатние отошли... Ох, смертушка...

– Не притворяйся, старый оборотень!
– прикрикнул заводчик.
– Ката сюда!

Данилка прошептал:

– Бога побойся, хозяин! Хвор я и немощен...
– Глаза старика были печальны, вид - скорбный.

Демидов не отозвался. Заложив руки за спину, он не спеша прошелся перед фрунтом работных.

– Построить улицей, да по вице каждому!
– кивнул Никита Селезню.

Ивашка стиснул зубы, однако вместе с горщиками построился в "улицу". Во двор въехала телега, нагруженная доверху лозняком. Рядом с ней шествовал заводский Кат - плечистый варнак с дикими глазами. В недавнюю пору привез его Демидов из отцовской вотчины - Тагила.

"Пусть привыкают к демидовским обычаям, - рассудил Никита Акинфиевич. Холоп да беглый только боя и страшатся!"

Глядя на ката, молодой горщик весь затрепетал. Рудокоп, сосед по забою, незаметно сжал Ивашке руку, шепнул:

– Ты, парень, не трепещи. Обвыкай! Против силы не супротивься. А будешь идти поперек - ребра поломают!
– Он угрюмо поглядел на Ивашку, на его чумазом лице блеснули белки глаз.

– Не буду я бить!
– тихо, но решительно отозвался молодой горщик. Пусть лучше убьют, а псом не буду!

– Ну и убьют. А ты тише!..
– предупредил рудокопщик.

Кат схватил Данилку за шиворот и одним махом сорвал ветхую, рваную рубаху; он легко вскинул старика себе на плечи и подошел к хозяину.

Рудокопам дали по лозе. Селезень, вручая вицу, поучал:

– Бей наотмашь от всей силы! Недобитое сам примешь на свою спину.

– Начинай!
– нетерпеливо крикнул Никита и захлопал в ладоши: Раз-два... раз-два...

Медленно ступая, кат пошел по живой улице. Угрюмо опустив глаза, горщики друг за дружкой наотмашь опускали вицы на костлявую спину старика. Она мгновенно очертилась белыми рубцами; они бухли, наливались кровью.

Старый Данилка незлобиво крикнул товарищам:

– Умираю, братки, не выдержу!..

Никто не отозвался. Безмолвствовал и Грязнов. Только сердце его гулко билось в тишине, словно рвалось на волю. Чем ближе размеренный шаг ката, тем сильнее стучит сердце.

Рядом послышалось сопение, медленный шаг ката оборвался подле Ивашки. Кат злобно глянул горщику в лицо:

– Ну, что не бьешь? Не задерживай!

– Не буду! Пошто над стариком издеваетесь?
– истошно закричал парень и бросил вицу под ноги кату.

Полуобнаженный старик с поникшей головой вдруг ожил и простонал:

– Бей, Иванушка! Мне все едино, а тебя жаль...

На лбу у молодого горщика выступил пот. Не помня себя, он рванулся вперед, но тут дюжие приказчики схватили его за руки.

– Пусти, пусти!
– кричал Ивашка.
– Все равно не дамся!

Демидов подошел к нему и, не повышая голоса, сказал:

– Не дашься, супостат? Петухом запоешь! Двести всыпать!..

Схваченный, зажатый в сильных руках, горщик задыхался от переполнявшей его злобы к хозяину. Он рвался из крепких рук; сильный горщик тянул за собой приказчиков...

Между тем стоны старика становились все глуше и глуше. Когда кат вернулся тем же медленным, степенным шагом обратно по живой улице, Данилка лежал на его спине - неподвижный, молчаливый.

Палач положил тело у ног заводчика.

– Никак не выдюжил!
– удивился тот.
– Отошел, ишь ты!
– покрутил головой Никита и перекрестился: - Прости, господи, его тяжкое ослушание... А парня проучить хлеще. Я из него вольный дух вышибу...

Ивашку вскинули на спину ката и повязали руки-ноги. Дюжие приказчики придерживали его.

Не от боли - от жгучей обиды зашлось сердце горщика: свои работные хлещут. Он вспомнил былые Данилкины наказы. "Тут, братик, слышь-ко, за каждую провинность бьют, - поучал старик.
– Ежели доведется тебе, распусти тогда тело. Пусть дряблится, как кисель..."

Провели раз по живой улице - Ивашка помнил все. Второй пошли - вокруг заволоклось туманом. В третий - парень обомлел. Бесчувственного, его бросили на истоптанную землю.

– Водой отлить!
– скомандовал Демидов.
– Этот еще молод, оберечь надо, для шахты надобен...

Приказчики отлили Ивашку, привели в чувство. Никита пригрозил рудокопщикам:

– Вот куда болезнь влечет! У меня чтобы хвори не было!

Горщик Грязнов после боя на третий день поднялся и по приказу Селезня спустился в шахту. К телесной боли прибавилась и душевная. Узнал рудокопщик: замученного Данилку кат сволок за ноги в перелесок и зарыл без домовины, без креста в землю.

– Ровно пса!
– сокрушался Ивашка.

В темные ночи тайком он сладил восьмиконечный крест и водрузил его на могиле друга. Горщик поклонился праху Данилки и затаил еще пущую злобу на хозяина.

Однажды к Ивашке в забои перевели рослого парня.

– Робь, да сторожко!
– предупредил его он.

Парень молча бил породу. Ни слов, ни песен у обоих не находилось. Так прошла неделя, горщик стал привыкать к молчаливому парню... И тут стряслась напасть: тюкнул сосед в породу - под кайлой зашумело, оторвалась грузная глыба и осела рядом с горщиком, чуть не придавила его. Обозленный Ивашка поднялся, крепко зажал в руке кайлу, подполз к неосторожному рудокопу.

– Ты что ж, удумал захоронить меня тут?
– В его голосе кипело раздражение. Он подобрался к рудной осыпи. Из-за нее высунулась лохматая голова, на густо вымазанном землей лице блеснули большие глаза.