Чтение онлайн

– Матушка твоя обождет, холоп, а ехать нам неотложно. Отправишься с нами!
– Голос Демидова звучал сердито. Хозяин нахмурился, понял Андрейка неумолим он.

Длинные пальцы крепостного задрожали, он взглянул на них и робко предложил:

– Может, сударь, послушаете мою скрипицу?

– Эка невидаль! Я не девка красная, меня песней не тронешь. Ступай да делай, как наказал тебе!
– Демидов глазами указал на дверь.

Воробышкин втянул голову в плечи и тихо вышел из кабинета. За ним бесшумно закрылась тяжелая дубовая дверь. Из прихожей вынырнул дворецкий.

– Ну как, чем похвастаешь?
– недружелюбно спросил он Андрейку.

– Писцом берет и ехать велит с ним, - хмуро отозвался крепостной; на серых глазах его блеснули слезы. Глядя на опечаленного парня, старик закричал:

– Да ты что, одурел? Радоваться надо! Экая честь привалила, а он... Ух, ты!
– укоризненно покрутил головой дворецкий.

Андрейка торопливо пробежал большие холодные комнаты барского дома. Пустынно и неуютно показалось ему в них. Длинные анфилады высоких, обширных покоев, отделанных мрамором, лионским темным бархатом, заставленные старинной позолоченной мебелью, потемневшие портреты первых Демидовых, лепные потолки с нарисованными амурами и розовыми богинями все было тяжеловесно, хмуро и не радовало души. В огромные окна смотрел серенький петербургский день.

"Неужто придется ехать снова, не повидав матушки?" - с горестью думал Андрейка.

Добредя до людской, он повалился на скамейку, закрыл глаза и предался горю.

– Ты что же? Хотя бы поел, гляди, и без того еле душа в теле! предложила сердобольная стряпуха.

Андрейка не отозвался. Всю дорогу в Санкт-Петербург он думал о Каменном Поясе. Хоть и угрюм и дик край, а тянуло, сильно тянуло на родную землю.

– Ты не печалься, не кручинься, парень. Глядишь, обойдется, обляжется все, - уговаривала его стряпуха.

– Не могу, не могу, тетушка!
– закричал Андрейка.
– Отойди от меня, не береди мою душу...

– Ишь ты, скажи, какой горячий да неугомонный!
– вспылила стряпуха. Гляди, парень, Демидовы - люди строгие, что хотят, то сробят. Вот оно как!

Крепостной схватил плохонький дорожный плащ и бросился вон из людской...

Он долго бродил по холодному, туманному городу. На одной из грязных узких улочек в полуподвале неприветливого кирпичного дома раздавались шум, визг женщин и чья-то игра на скрипке. Но как играли! Режущие, неприятные звуки коробили слух. Крепостной несмело шагнул к двери и открыл ее. В неприютном подвале было серо, шумно, крикливо, под тяжелыми сводами плавали густые синие клубы трубочного дыма. С темных каменных сводов капала вода. В сизом дыму вдали виднелась стойка, за которой стоял рыжий толстый целовальник, зорко оглядывая кабак.

Среди пьяных крикливых питухов и гулящих баб стоял жалкий, оборванный нищий и что-то жалостливое, беспомощное пиликал на скрипице. Никто не слушал игру бедного старика. По лицу его катился обильный пот, глаза глубоко запали, резкие морщины избороздили лицо несчастного.

Андрейка подошел к стойке и кивнул старику:

– Отец, подойди сюда!

Нищий подошел.

– Выпьешь, отец?
– предложил ему парень.

– Вот спасибо, кормилец, вот спасибо!
– Нищий жадно потянулся к чарке.

Андрейка выпил с ним и попросил:

– Дозволь сыграть на твоей скрипице!

– Разумеешь толк в сем деле?
– недоверчиво спросил старик.

– Сам рассудишь!
– просто отозвался Андрейка, взял из его рук скрипку и стал настраивать.

Никто не обратил внимания на плохо одетого парня, не то обедневшего чиновника, не то дворового из барского дома. Никто не прислушивался к дрожанию струн.

Андрейка вскинул к подбородку инструмент и заиграл. Вначале робкие и нежные звуки разлились, как весенний поток, и постепенно наполнили своим звучанием подвал. Об одном думал крепостной: о своем горе, о заневоленной жизни. Об этом горе и пела скрипка в его руках.

Шумевший кабак понемногу стал стихать, и все повернулись к чудесному музыканту. А он - высокий, бледный, с разгоревшимся лицом, с блеснувшими слезинками на серых глазах - вдохновенно водил смычком. Хмельные несчастные питухи утирали слезы: об их горе играл музыкант.

– Кто ты, парень?
– шатаясь, подошел и спросил его горький пьяница.

– Крепостной! Заграничный!
– отозвался Андрейка и, отложив скрипку, со страстью и болью рассказал о своей судьбе.

– Пей, брат! Оно хмельное, ой, как хмельное! От него все горе трын-трава!
– потянулись к нему руки с вином.

– Вино доброе!
– похвалился толстомордый целовальник.
– Вино царское! А царица у нас добрая, милостивая, скотов даже милует, пташек жалеет, егозливо приговаривал целовальник, нацеживая кружки хмельного.

Андрейка присел к столу, выпил. Широкоплечий пьяный детина облапил его.

– Айда с нами, парень, на большую дорогу!
– весело предложил он.
– У барина не будет тебе радости. Замордует, загубит твой дар.

В голосе его вдруг прозвучала необычная нежность, он прижал Андрейку к груди.

Крепостной зарумянился и тихо промолвил:

– Неужто правды не добьюсь? А ежели я царице брошусь в ноги?

– Пустое, парень. Это Ермилка-кабатчик брешет. То верно, царица собак да пташек жалеет, из своих рук кормит, а нашего брата мужика кто гнетет? Пей, парень, да дело разумей!

До полуночи колобродил Андрейка с питухами. Явился в демидовские хоромы сильно хмелен. У ворот, накрывшись полушубком, музыканта поджидала сердобольная стряпуха.

– Ты где ж это шатался?
– с сожалением спросила она.

Воробышкин не ответил. Глаза его были мутны и грустны. Он догадался, что женщине стало жалко его. Схватив его за руку, она зашептала:

– За ворота вышла встретить, а то барин прознает - несдобровать тебе!

Она, крадучись, провела парня в людскую и уложила в постель.

Андрейка схватил ее горячую руку, прижал к груди.

– Ну что мне, родимая, делать?
– тепло, по-сыновьи спросил он.

Стряпуха присела на постель.

– Ах, Андрейка!
– жарко вздохнула она.
– Жалко мне тебя, покалеченный ты человек. Глаза твои прозрели и видят дале нашего, а душа твоя на веревочке у барина...

Она скинула со своих плеч полушубок и укрыла музыканта.

– Спи, господь с тобой!
– тихо сказала стряпуха и отошла в свой угол.

5

17 марта 1771 года в три часа пополудни Демидовы выехали из Санкт-Петербурга. В сопровождении свиты, в состав которой входил и Андрейка Воробышкин, пустились они в дальнюю дорогу. Ехал Никита Акинфиевич как владетельный князь, в блестящем экипаже, с форейторами и гайдуками. За хозяйским экипажем тянулся обоз с поварами, камердинерами. В попутных городках снимались лучшие гостиницы, где Демидовы отдыхали и устраивали пышные приемы.