Чтение онлайн

Старец нараспев тянул:

– "Как ныне имя наше властью всевышней десницы в России процветает, того ради повелеваем сим нашим именным указом..."

– О чем он?
– шепотом спросил Ивашка у соседа. Тот, не повернув головы к нему, дерзко отозвался:

– Не мешай! Манифест царя-батюшки оглашает народу.

Беглый притих, вслушиваясь; старец распевал тягуче:

– "Как прежде были дворяне в своих поместьях и вотчинах, оных противников нашей власти и возмутителей империи и разорителей крестьян ловить, казнить, вешать..."

Слепец насторожил ухо и вдруг без перехода запел:

Как во славном было городе Казани,

На широком на татарском баз-зар-ре...

Мужики крикнули ему:

– Ништо! Оглашай дале манифест. Отошел соглядатай...

Слепец встряхнулся и перешел на речитатив:

– "Поступать с дворянами так, как они чинили с вами, крестьянами. Истребивши противников и злодеев дворян, всякий да восчувствует тишину и спокойную жизнь до скончания века. И подписал сию весточку-манифест царь-батюшка Петр Федорович!" - Старик закончил пение и встал во весь исполинский рост.

Седой, с бородищей по пояс, опираясь на посох, он медленно пошел среди народа. Через плечо у него была перекинута холщовая сума. Слепец протянул большую руку и затянул:

– Люди добрые, подайте Христа ради на пропитание...

Он пробирался среди возов и мужиков, горделиво неся голову. Ветер трепал его седые длинные волосы и бороду. Народ почтительно расступался перед этим желанным вестником. Крестьяне охотно подавали ему, и он, кланяясь милостивцам, спокойно благодарил их:

– Спаси вас бог, люди добрые... Спаси вас бог...

Ивашка положил в ладошку старца алтын и поклонился ему в пояс:

– Благодарствую, просветил ты мою душу...

В небе зажглись первые робкие звезды. Беглый продрог и пошел в умет. Там хозяин за медную деньгу отвел ему место на нарах.

За окном, затянутым пузырем, глухая темная ночь. У печки в светце потрескивает лучина. Стряпуха-полуночница неугомонно шаркает рогачами-ухватами, передвигает чугуны, загодя готовит приезжим варево. Где-то в темном углу пиликает сверчок. Не спится Ивашке, теснятся думы и не дают покоя.

"Только бы добраться к нему, тогда всем заводчикам можно напомнить старое", - думает беглый и не смыкает глаз.

Рядом с ним на полатях ворочается и тяжко вздыхает седоусый инвалид. Лицо у него обветренное, строгое. Подле лежит отстегнутая деревянная нога.

Прокричали петухи-полуночники. Седоусый приподнялся на полатях, набил табаком трубочку и, кряхтя, сполз вниз. Подпрыгивая на одной ноге, как подбитый грач, он подошел к печи, добыл уголек, перебрасывая его с ладошки на ладошку, полюбовался сиянием и неторопливо разжег трубочку. Потянуло едкой махоркой. Лицо инвалида сладостно прижмурилось от глубокой затяжки.

Тихонько, чтобы не разбудить Ивашку, он снова забрался на полати и, сидя, продолжал дымить.

Беглый заворочался.

– Не спишь, сосед?
– ласково спросил седоусый и спокойно поглядел на Грязнова.

Ивашка приподнялся и посмотрел на инвалида. Было что-то привлекательное, близкое в прижмуренных серых глазах инвалида и в тепло освещенном трубочкой щетинистом лице.

– Не спится, - отозвался Грязнов и вдруг спросил: - Откуда шагаешь, дядя? Из каких будете?

– Шагаю не издалека, а куда - не ведаю, дорожка сама поведет. А кто такой? Отставной солдат-бомбардир. Зовут зовуткой, а величают уткой? улыбнулся он своей шутке и тут же поправился: - Федор Волков, вчистую выписан. За ногу да храбрость медаль получил. Да, было дело, пруссакам жару задавали. Русский немцу задаст перцу! Теперь за ненадобностью нищ и сир!
– Он пронзительно посмотрел на Ивашку.

– Ну, и я такой же горемыка!
– отозвался Грязнов.

– Выходит два сапога - пара. Гляди, и обрел я родную душу! Видел тебя, парень, днем, прицелился и так подумал: "Потянул журавель к своей станице!" Теперь все к солнышку торопятся!
– загадочно сказал солдат.

– Правда светлее солнца. Я ее отыскиваю!
– сдержанно ответил Грязнов.

– Вижу, днем сметил, как подле слепца вертелся да выслушивал письмо, прямо отрезал бомбардир.

– Ну!
– удивился беглый.

– Вот те и ну! Журавель летает высоко, да видит далеко. Мнится мне Кунерсдорф и знакомый казак. Если это он, то не клади волку руку в пасть. Оттяпает!
– Солдат пыхнул трубочкой и вдруг положил руку на плечо Грязнова.
– Насквозь вижу, удалец, куда торопишься. Бери с собой, может, сгожусь. Ты с бородой, да я сам с усам. Только свистни, а я и сам смыслю! Так уж ведется: у русского солдата на все ответ есть!

Глаза бомбардира доверчиво смотрели на Ивашку. Беглый улыбнулся:

– Выходит, одного поля ягодка!

– Жить вместе и умереть вместе! Идем вдвоем к нему!

Стряпуха сердито взглянула на полати и примолвила:

– Сами не дрыхнете и другим не даете!

Беглый и солдат придвинулись друг к другу, пошептались и вскоре заснули крепким сном.

На заре их разбудил хозяин:

– Вставайте, светает. Уходи, прохожие! Днем тут ярыжки ходят, прицепятся, беды с вами не оберись!

Ивашка умылся студеной водой, туго опоясал кушаком полушубок, взял посошок и сказал солдату:

– Ну, пошагали, служивый!

– Пошагали, милок. Куй железо, пока горячо!

– Куда поперлись, мужики?
– спросил хозяин умета.

– В дальний путь, за добрым делом!
– весело отозвался Грязнов.
– Может, коли вернемся, так вспомним о тебе.

– В счастливый час!
– нахмурясь, отозвался бородатый уметчик и проворчал недружелюбно: - Никак в пугачевское воинство побрели...

Сибирские ветры принесли холод, застыли лужи, под ногами хрустели тонкие, льдинки. Легкий ветер обжигал морозом лицо. Беглый и солдат шли бойко. Постукивая деревяшкой, бомбардир торопил:

– В Челябу! В Челябу!

Верилось им, что там они узнают про Пугачева, и эта вера веселила беглого. В попутных зауральских селах разлилось неспокойное крестьянское море. Спутники прошагали через Камышенную, Верхнюю Течу и Песчаное - везде они встречали шаткость, всюду поднимались мужики. Несмотря на зиму, по дорогам тянулись колесные обозы: побросав заводы, возвращались с работы приписные крестьяне. Ехали они веселые, дерзкие. Многие из них, не скрываясь, кричали:

– Хватит с нас каторги! Отработали свое! Будет, поцарствовал над нами Демидов!