Чтение онлайн

Гурьев долго рассматривал фото. Потом спросил тихо:

– А это у тебя откуда, капитан?

– Нашёл, - усмехнулся Чердынцев.

– Ты спятил, - покачал головой Гурьев.
– Такое с собой в карманах носить?! Ты точно спятил. Псих. А если б кто увидел?

– Никто не увидел, - Чердынцев снова опустился на стул.

– Псих, - спокойно констатировал Гурьев.
– Псих клинический и неизлечимый. Ладно. Дальше.

– Куда уж дальше, - криво усмехнулся Чердынцев.

– То есть тогда ты и поверил.

– Почти. Потому что… Да как же можно в такое поверить?! Если это всё правда - никогда не прощу себе. Надо было… А, к чёрту!

– Это правда, капитан, - вздохнул Гурьев.
– А туда, куда ты сказал - не надо. Не надо.

– Откуда ты можешь это знать, - Чердынцев сильно запрокинул голову и со свистом втянул в себя воздух.
– Откуда тебе-то это знать, если я и сам?!

– Я знаю.

– Откуда?!

– Чердынцев, - Гурьев поставил локти на стол, положил подбородок на сцепленные пальцы.
– Ты хоть понимаешь, что ты сделал, Чердынцев?!

– А что я такого сделал?
– Чердынцев усмехнулся.
– Во-первых, я не знал. Во-вторых, не поверил. А если бы даже знал и поверил?! Когда она… когда её не стало, я думал, я сдохну. Я выскребся только из-за Дарьи. Когда Дарья подросла, я только тогда… засомневался.

– Почему засомневался? Если не поверил?

– Почему, почему, - буркнул Чердынцев.
– Ты на неё, на Дарью-то, посмотри. Сам говоришь.

Гурьев налил себе и ему по полной рюмке:

– Ясно. Скоро я тебе многое объясню. Не всё, но многое Давай вздрогнем, капитан. За наших любимых.

Они выпили, по-прежнему не чокаясь. Гурьев громко поставил свою рюмку на стол:

– Твоя сверстница. Значит, младшая. Анастасия.

– Аня…

– Как ты там вообще очутился?

– Да меня в разведку послали.

– Одного?!

– Какой там одного, - сморщился Чердынцев.
– Я же салага тогда был, вообще необстрелянный. Отбился, заплутал в лесу этом проклятом! Пока не догадался конику своему довериться. Вот и вышло всё, - видишь, как.

– За белых и за красных, капитан, - Гурьев поднял рюмку.
– И какого же, спрашивается, рожна, а?

– Это точно, - Чердынцев опрокинул в себя спиртное, зажмурился.
– Только не думалось тогда об этом. Я ведь потом почти поверил в сказки. Ну, потом, позже гораздо. Я ведь совсем зелёный был. Это теперь…

– Да ладно, - беспечно отмахнулся Гурьев.
– И посерьёзнее тебя персонажи оттопыривали щёки и надували жилы на лбу, толкуя о торжестве великих идей, ради которых никакой крови не жалко. Почему ты из Директории ушёл?

– А ты бы видел, что они там творили, - побагровел Чердынцев.
– Пороли народ деревнями! Казаков! Это казаков-то?! Хлеб отбирали! Заложники! Белое дело, - он усмехнулся зло.
– Кто же так закон и порядок наводит?! Да и вообще. За старое взялись. Солдат по зубам, мобилизация… Голубая кровь, белая кость. Тоже мне! Просрали Россию, всё за своё держались, за старое! А ему не было уже хода, некуда было дальше на старом, понимаешь?! Я же помню, как меня в гардемарины брали. Сколько Беклемишеву порогов обивать пришлось. Рылом не вышел. Думали удержать. Ты не помнишь, а я многого не понимал тогда. И сейчас далеко не всё понимаю.

– Это правильно, капитан. Не всё.

– Погоди, - Чердынцев налил себе и Гурьеву, прежде чем поставить бутылку на стол, зачем-то посмотрел её на просвет.
– Это всё ерунда. И она там оставалась. Уже у красных в тылу. Я тогда не думал о красных и белых, понимаешь? Я о ней думал. О том, что я ей обещал. На целом свете одна-одинёшенька. А красные-белые… Ерунда это всё, Яков. Теперь - ерунда, понимаешь?!

– Понимаю, - Гурьев оценивающе - снова, как будто впервые - быстро и коротко взглянул на Чердынцева.
– Знал бы ты, как я тебя понимаю, завыл бы. Значит, Дарье ты так ничего никогда и не говорил?

– Говорил - что?

– Про царскую кровь, капитан. Про царскую кровь.

– Что я, психический?!

– Есть немного, - кивнул Гурьев.
– А что говорил?

– Ну, что. Да ничего, в общем, не говорил. Говорил, что из Питера. Про дворян. Рассказывал. Про жизнь прежнюю. Немного. Ну, вообще. Осторожно, сам понимаешь. Да и всякого в ней, в той жизни, хватало! Как в любой. Как всегда. Да что я, ненормальный?! Она бы меня первая психом сочла бы!

– Ох, нет, Чердынцев, - Гурьев покачал головой.
– Нет. Она не такая. Я, когда впервые твою дочь увидел, сразу понял, что дело нечисто. Но такого?! Такого я даже вообразить себе не мог. Я точно ведь знал, что их всех убили. Этот подонок так гладко рассказывал.

– Кто?!
– взвился Чердынцев.

– Кто, - усмехнулся Гурьев.
– Ермаков, кто.

– Какой… Какой ещё Ермаков?! Ермаков?

– Один из этой весёлой компашки, - Гурьев снова наполнил рюмки.
– Из расстрельной команды. Очень любил в картишки. Проиграл мне историю. Я тогда тоже мальчишка ещё был совсем, но уже жутко любопытный. Как он рассказывал! Они пьяные были все, капитан. Причём настолько, что вообще плохо соображали, на каком они свете. Ну, понятно, - такой ужас на трезвую голову утворить довольно сложно. Так что я всю повесть знаю в подробностях. Думал, что знаю. А оно видишь, как оказалось. Куда меня колечко-то завело.

Да, подумал он, действительно - завело колечко. Завело всё, закрутило. Когда б вы знали, дамы и господа, из какого ничего вырастает нечто. Кольцо принёс Городецкий в самом начале тридцать седьмого. Буднично - принёс, положил на стол. Вот, мол, забирай. Обещал, что найду - нашёл. Что сделал Городецкий с Глебушкой Бокием, чтобы тот отдал кольцо, Гурьев никогда Варяга не спрашивал. Ну их, всех - к бесам. Которых они вызывали. Всё надеялись раздуть пожар мировых революций. А хоть и с бесами - что с того?! Вот вам пожар. Получите и распишитесь. Сами сгорели - без остатка. Так всегда бывает с теми, кто путается с бесами. Потому что бесы - они только всё путают. Ничего не могут больше. Совсем ничего.

– Какое ещё колечко?!

– Потом, Михаил Аверьяныч, потом. Не всё сразу. Я дочку твою увидел и стал сразу вспоминать, на кого она так похожа. Всё думал, думал, - на кого же она так ужасно похожа?! А потом вспомнил.

– Ты… Ты что?! Ты… Ты её - видел?!

– Моя мать была сестрой милосердия в госпитале Александры Феодоровны. Я её видел, да. Конечно. Много раз. Словно солнце проходило по залу… Она со мной даже разговаривала. Леденцами угощала. А я ей карандаши точил. Она письма для раненых писала. Такая… Мне было шесть лет. Это в шестнадцатом. Ей - пятнадцать. Колобок со смехом, - Гурьев вдруг улыбнулся.
– Ох, капитан, капитан. Заварил же ты кашу.

– Не может быть, - Чердынцев обхватил голову руками.
– Не может же этого быть! Что же это такое?!

– Это? Судьба, каплей.

– А ты ничего… Не перепутал?

– Я никогда ничего не путаю. Иначе не выжить.

– То есть… Всё-таки правда?!

– Правда.

– И как мне теперь с этим жить прикажешь?!

– Ничего, - усмехнулся Гурьев.
– Как до этого жил, так и дальше станешь.

– Выходит, что я… А Дарья?!

– Именно так и выходит.

– Тебе Дарья снимок показывала?