Чтение онлайн

– Разрешаю. А тянуться - это успеешь, Михаил Аверьянович. Мы с тобой, после всего, что случилось, - в общем, ближе иных родственников. По прямой. Ну, счастливо оставаться.

– Веруша.

– Ох! Яшенька, - просияла Вера.
– Напугал. Что? Ты ко мне? Стричься?

– Стричься, но не я, - тряхнул головой Гурьев.
– Поди-ка сюда, голубка.

Он взял Веру за локоть, подвёл к проёму, чуть приподнял занавеску:

– Моряка вон того, высокого, видишь? Михаилом зовут. Постриги его, Веруша. Как голову его возьмёшь в руки - так и не выпускай. Поняла меня, голубка? Поняла?

– Яшенька, - Вера задохнулась, закусила губу, посмотрела на Гурьева чёрными, полными слёз, глазами.
– Да что же ты делаешь, Яшенька?!

– Делаю, что обещал. Не тебе - себе. Что могу - то и обещаю. А что обещаю - в общем, всегда могу. Сложится, не сложится - увидим. Почему-то такое у меня чувство, что сложится. Судьба твоя, Веруша, рядом ходит. Не прозевай.

– Я поняла, Яшенька. Поняла, - улыбнулась Вера.
– Не говори ничего. И я ничего не скажу.

– Вот, кивнул Гурьев.
– Вот. Это правильно. Слов лишних - не надо.

Ах, Господи, где же мы все у тебя помещаемся-то, подумала Вера, держась из последних сил, чтобы не разрыдаться в голос. Где же? Кто же может в сердце столько места для всех найти?! А сам… Сколько же людей, сколько людей Богу за тебя молятся, Яшенька. И я буду. Мы, вымолим, Яшенька, вымолим…

Он вернулся к Чердынцеву, присел рядом:

– Мастер Вера с тобой заниматься станет, каплей. Она - мастер, с большой буквы мастер, ты учти это, Михаил Аверьянович. И её не обижай.

– Что?!

– То. Должок за тобой, если помнишь.

– Сдурел ты?
– тихо спросил, краснея, Чердынцев.
– Сдурел. Кто ж… такое… приказывает?!

– Я, - спокойно ответил Гурьев.
– И не приказываю - прошу. У неё муж погиб. Знаешь, как? Я расскажу, чтоб ты знал, Михаил Аверьянович. Ей не рассказал, а тебе - расскажу. Его забрали с днепростроевцами, следователь ему говорит: сознавайся в шпионаже на польскую разведку, гад, если не сознаешься - изнасилуем твою жену, а потом - дочку. Пять лет ребёнку. И в это время - женский крик в соседнем кабинете. Он кинулся на следователя и голыми руками глотку ему разорвал. Его застрелили на месте. Вот такие у нас времена с тобой, Михаил Аверьянович. Других нет. Извини.

Чердынцев взялся рукой за горло:

– Сколько… тому?

– Полтора года. Ей - двадцать шесть, дочке - седьмой год.

– Не староват я для неё?
– криво усмехнулся Чердынцев.

– Ничего. Тоже мне, дядька черномор выискался. Ты смотри, Михаил Аверьянович. Дарья скоро крылышком тебе махнёт - и улетит. А тебе дом нужен, жена нужна - ты солдат, без пяти минут адмирал, воин. И Вера ещё сына тебе родить успеет, если дураком не окажешься. Жизнь, Михаил Аверьянович, имеет такое свойство интересное - продолжаться, не смотря ни на что. И у тебя, и у неё. У нас у всех. По глазам вижу - вопрос хочешь задать: почему?! Отвечу. Потому, что мне не нужен солдат, который хочет умереть. Солдат, который рассуждает: лучше смерть, чем такая жизнь, - мне не нужен. Мне нужен солдат, который хочет жить. Не выжить любой ценой, а жить. Солдат, который понимает: жить он сможет, если и только тогда, когда победит. Хочу, чтобы мои адмиралы и генералы были молодые. Такие же молодые - ну, чуть старше - как их солдаты и лейтенанты. Чтобы знали: там, дома, у солдата и лейтенанта, так же, как и у него, адмирала и генерала, молодая жена и дети, которым нужен муж и отец. Живой, а не ордена на подушке. Чтобы душа его была с ними, чтобы знал он, ради чего, почему и зачем. Хочу, чтобы всем - и солдатам, и генералам, и верховному главнокомандующему - было, что защищать, ради чего сражаться и на что надеяться. И никаких абстракций. Всё можно потрогать руками. Понял меня, Михаил Аверьянович? Усвоил?

– Усвоил. Всех учишь?

– Наставляю. Всех, каплей. Всех.

Штольню в горе, которая вела к "объекту", успешно расширяли - необходимо было подготовить всё для съёмки, близкой по качеству к студийной. Чтобы всё было под рукой - если будет ещё, что снимать. Чердынцев уже полностью втянулся в новую работу, чему, как ни странно, очень помогали отношения с Верой, развивавшиеся не так быстро, как мечталось Гурьеву, но, без сомнения, в нужном направлении. Даша была в восторге - и от Веры, и от Катюши, и от развития отношений. Гурьев это видел - только боялся, что Даша спросит его о его собственных отношениях с молодой женщиной, а он - не сможет, да и не захочет солгать. Он не боялся, что Даша узнает - боялся, что почувствует. Интуиция у неё была - потрясающая. С такой даже ему, Гурьеву, приходилось нелегко.

Точно в срок, как и было рассчитано, в бухту Глубокую вошёл обещанный корабль - раскамуфлированный, балласт, увеличивший осадку на время пути, откачали уже в территориальных водах. Чердынцев, волнуясь, как мальчик, поднялся на борт. Приняв рапорт пожилого моряка - русского, но в американской форме, удивился, но виду не подал. Уж слишком был момент серьёзный для удивления. Гурьев тоже испытывал нечто, похожее на волнение: корабль просто поражал воображение. Одно дело - чертежи на бумаге, тактико-технические характеристики, и совсем другое - вживую. Семьдесят три тысячи тонн водоизмещения, силовые установки суммарной мощностью триста пятьдесят тысяч лошадиных сил, четыре башни по три шестнадцатидюймовых орудия, без малого три тысячи человек команды, включая техников и лётчиков, обслуживающих сорок два палубных штурмовика. Плавучая крепость, сам себе война. К Глубокой уже протянули железнодорожную ветку - базу для такой махины дирижаблями не обслужишь. Вот теперь у тебя начнётся настоящая работа, каплей, подумал Гурьев. Здесь и сейчас.

На "приёмку" явился и Октябрьский - с целой свитой. Оцепление, состоявшее в основном из людей Шугаева, комфлота "без распоряжения товарища Царёва" пустить отказалось наотрез. Гурьев, помариновав его для вящего взбалтывания административного восторга минут десять, сменил гнев на милость - велел пропустить, но одного. Красный от злости Октябрьский влетел на пирс и, натолкнувшись на страшный серебряный взгляд "товарища Царёва", резко сбавил и скорость, и тон. А потом - увидел корабль. Зрелище этого чуда инженерной, оружейной и кораблестроительной мысли проняло даже Октябрьского. С придыханием он спросил:

– А что с наименованием? Есть какие-нибудь указания из Москвы по этому вопросу?

– Есть, - кивнул Гурьев.
– Корабль решено назвать "Андрей Первозванный".

– Что?!
– опешил Октябрьский.
– Что вы сказали?!

– А что такое?!
– изумился Гурьев.

– Кха, - Октябрьский побагровел.
– Это, кажется, апостол?

– Какой ещё к лешему апостол?!
– вытаращился на него Гурьев.
– Причём тут какая-то поповщина, товарищ Октябрьский?! Разве не слышали никогда эту фамилию?! Не может просто такого быть. Один из любимейших учеников Ленина, бесследно сгинувший в туруханских снегах, Андрей Савлович Первозванный. Несгибаемый большевик, искровец, член Троицкой боевой организации? Да что с Вами такое, товарищ Октябрьский?!

– А, - кивнул Октябрьский.
– Да, конечно. Запамятовал. Действительно! Действительно. Заработался, товарищ Царёв. Сами понимаете - столько дел, буквально накануне…

Глядя на свекольную физиономию комфлота, Гурьев понимал: вот. Вот ради таких минут - стоило заваривать всю эту кашу. Ах, как же давно она заварилась. Как же, как же давно.

Гурьев взял у конвойного сержанта документы, бегло просмотрел, поставил подпись:

– Приведите заключённую и можете быть свободны. Паёк получите у коменданта. Вопросы?

– Никак нет!

– Выполняйте.

Сержант вышел, аккуратно притворил за собой створку двери и посмотрел на Анну Васильевну. Второй конвойный вытянулся.

– Строгий очень, - почему-то шёпотом пожаловался сержант. Во взгляде его, обращённом на хрупкую женщину-зэчку, промелькнуло нечто вроде сочувствия. И, испугавшись своего собственного настроения, конвоир свирепо рявкнул: - Заходь!

Гурьев повернулся к вошедшей только тогда, когда топот подкованных железными набойками сапог конвоиров окончательно затих: