Чтение онлайн

Победный клич огласил округу, когда кучка последних кунабульцев была уничтожена. Сокол, покружив в небе еще несколько мгновений, растаял, а Гаспар, не обращая внимания на множество глаз, направленных на него, вертел головою по сторонам.

— Гаспар! — услышал он такой родной и такой любимый голос.

Герцогиня бежала к нему со всех ног. По щекам ее струились слезы, она придерживала полы изорванного платья, волосы ее растрепались, но она сияла, подобно солнцу. Гаспар был так счастлив видеть ее, что слезы полились из его глаз, когда мать обхватила его руками и начала восклицать что-то восторженное, неразборчивое, взволнованное. Она то ругала его за непослушание, то называла своим героем. А Гаспару стало так спокойно и хорошо в ее объятиях, так убаюкали его тепло ее огня и радость, разливающаяся по душе, что он подумал о своей неуязвимости и о той защите, которой теперь может располагать его семья и вся Атия.

Домой матушка вернулась только на рассвете. Гаспар, уставший, но взбудораженный настолько, что не мог сомкнуть глаз, прождал ее всю ночь. Она никак не могла выйти из Зала Совета, переполненного от министров, от атийцев и карнеоласцев, заполонивших совет. Мальчик не знал, чествовали ли они свою герцогиню или ругали за то, что она посмела уехать так далеко от Атии, что ей едва удалось успеть ей на помощь.

«Большая заварушка нынче будет», — услышал он слова дворецкого, когда Гаспара, отмытого и переодетого, провожали в спальню.

Он знал, что среди атийцев были павшие, и немало павших, чего герцогине никогда не простят, но она уберегла ее от худшего — она смогла задержать эти черные полчища, а Гаспар и нодримцы помогли ей.

Матушка, избегая вопросов о своем сыне и его столь неожиданно открывшейся мощи, вручила Гаспара своим верным атийцам, среди которых он запомнил Карима, повиновавшегося ей беспрекословно и, пообещав вернуться, ушла наводить порядок, прихватив с собою капитана Гайре. Карим и другие атийцы быстро увели Гаспара и вскоре мальчик мог уже нежиться в горячей воде. Но смутная тревога точила его сердце, а огонь больно скользил по жилам: матушке сейчас было плохо, он чувствовал это. Должно быть, в совете неспокойно.

Он не ложился спать, просидев на постели всю ночь, разглядывая свои руки, зажившие, снова гладкие и светлые, и мысленно удивлялся. Матушка рассказывала, что когда выпустила свой огонь впервые, она потеряла сознание от изнеможения. Он тоже был измучен, но ничто на свете не заставило бы его сейчас заснуть.

Вдруг дверь его спальни тихонечко приоткрылась, и внутрь вошла матушка со свечой в руке. Лицо ее было бледно, под огромными глазами залегли тени. Она была все столь же растрепана, в столь же разорванном платье, но спина ее была пряма, а голова — высоко поднята. Казалось, ничто не могло сломить ее.

— Почему ты не спишь, Гаспар? — выдохнула она, быстро подойдя к нему и сев рядом.

— Не могу заснуть, — ответил он и повиновался ее рукам — она крепко обняла его и тихо прошептала:

— Ах, как я испугалась, когда узнала, что ты исчез! Как же ты мог, Гаспар, умчаться, сбежать, как преступник, с этим головорезом, который едва не забрал тебя у меня?

— Откуда ты знаешь? — выдохнул Гаспар. — Хатир? Он рассказал тебе?!

— Хатир работает на меня, — отозвалась матушка, гладя его по голове. — И, к счастью, хорошо работает…

«Одни шпионы», — подумал Гаспар и усмехнулся.

— Ничего не бойся, матушка, — гордо прошептал он. — Я теперь всегда буду защищать тебя и всю Атию. Ты видела мой огонь. Скажи, он могуч? Матушка, нам теперь ничто не страшно!

— Гаспар, — вздохнула та, поглядев на него с бесконечной нежностью и болью. — Это лишь малая часть той силы, которой обладает Кунабула. Настанет день, а он может настать очень скоро, и Кунабула бросит на нас всю свою силу. Тогда нам с тобой останется драться либо на смерть, либо не драться вообще. Я не так сильна, как болтают.

— Но я силен! — перебил мать Гаспар.

— Твоя сила вовсе не должна была пробудиться так рано. Тебе не стоит ждать от нее ничего хорошо. Не верь этому огню, Гаспар, держи себя в руках, не дай ему завладеть твоей душою, иначе он сожрет тебя живьем, как когда-то едва не сожрал меня. Если ты станешь его рабом, ты станешь таким же демоном, которых ты сегодня убивал. Не кичись своей мощью, не восхищайся ею. Она — не смысл твоей жизни, она лишь способ защитить твой дом и жить все оставшиеся годы в мире и покое. Ты — наследник Атии, ты ее защитник, теперь ты ее Страж. А герцогу и Стражу мало одного могущества. Он должен уметь им управлять и не идти на поводу у своих темных желаний и инстинктов. Ты человек, Гаспар, ты — будущий отец этого народа. Этот огонь — злая шутка, которую сыграла с нами судьба. Но мы должны воспользоваться этим проклятием себе в угоду. Это мы должны повелевать им, а не оно нами. Сегодня ты стал героем. Ты доказал, что ты не просто носишь имя Рианоров, а ты достоин его. Гаспар, таких триумфов будет еще очень много. У тебя появится множество поклонников, льстецов, еще больше врагов, а настоящих, верных друзей будет становиться все меньше. Помни, что даже самые близкие могут предать тебя. Ты более не простой мальчик, который унаследует герцогство следом за отцом. Ты — большее, Гаспар. И теперь все знают об этом. Рианоры — это не прекрасная сказка, не сияющая слава, это проклятие, ибо в мирное время они никому не нужны, а в войну от них будут требовать защиты. Помни, Гаспар, пока я жива, ты не обязан биться за Архей.

— Но я буду биться за Удел! — возмутился он. — Всегда!

— Всегда — слишком большой срок, мой мальчик.

— Но не для этого ли мы нужны, матушка? — воскликнул Гаспар. — Мы — защитники Архея. Вы не можете вечно защищать нашу землю, мы, ваши дети, сменим вас.

— Мы — люди, Гаспар, а не скот на убой. Если люди не могут защитить сами себя, почему вы обязаны собой жертвовать?

— Но подобная сила дана нам не просто так.

— Гаспар, — вздохнула герцогиня. — Вспомни, как поплатился Атариатис Рианор за свою мощь. Его боялись. Если начнут бояться тебя, врагам будет легче избавиться от тебя, нежели побороть свой страх. Теперь все будут знать, что ты не только наследник Атии, но наследник моей силы. Тебя и без того пытались убить накануне, обманом выманив из дворца. Когда-нибудь у тебя буду свои дети, Гаспар, и ты поймешь, каково это, когда твоих детей используют, чтобы сломить тебя самого.

— Но что же делать тогда нам, матушка? — выдохнул он. — Ты не можешь нести все только на своих плечах. Я уже не маленький. Ты можешь переложить груз на меня.

Акме грустно вздохнула, обняла его и прошептала:

— Ещё успеешь натаскаться грузов, Гаспар. И чем взрослее и сильнее ты будешь, тем тяжелее будет казаться тебе каждый новый груз. Бок о бок со славой идет смерть, Гаспар, ибо ты могуч, а могущество слепит глаза врагам. Со временем ты станешь даже сильнее меня.

— Сильнее тебя нет никого, — возразил тот.

— Я не так уж и сильна, — герцогиня вновь улыбнулась: — А теперь спи, мой дорогой мальчик. Сегодня ты стал героем, ты защитил Атию и защитил меня. Атия радостно выкрикивает твое и будет выкрикивать еще долго. Спи сладко, мой дорогой герой, мой воинственный сокол. А я буду хранить твой сон и никуда не уйду от тебя, пока ты будешь спать…

Голова Гаспара опустилась на мягкую душистую подушку, и как только он подумал, что ему едва ли удастся заснуть, он провалился в теплое мягкое забытье.

Июнь, тёплый, ласковый, сверкал негой красок и богатством солнечного света, готовясь передать права наследования знойному июлю. Поле, огромное, изумрудное, переливалось всполохами разноцветных огней, а выше в горах цвели чудесные ярко-жёлтые цветы. Нефритовые склоны покрывались россыпью опаловых ромашек, сапфировых колокольчиков и множеством других невиданных цветов, которым Ишмерай не знала названия.

Вайнхольды решили уехать подальше от пыльного Аннаба и переехали в летний дом недалеко от границы с государством, называемым Острайх. Просторный трёхэтажный дом и чудесный пышный сад, принадлежащий брату Ханса Вайнхольда и его семье, расположился в окрестностях небольшого, но очень живописного городка Телроса. Кристоф Вайнхольд, его худенькая невысокая жена Амалия, их сын, темноволосый высокий шестнадцатилетний юноша Эрих и одних с Мэйдой лет дочь их Грета радостно приняли гостей и были рады познакомиться с Альжбетой Камош, о которой так тепло отзывался в письмах Ханс. Мэйда Вайнхольд с порога начала жаловаться тихой и доброй Амалии на свои головные боли.