Чтение онлайн

— Прости… — этот звук, едва похожий на его голос, утонул в пустоте комнаты.

Он резко поднялся, словно очнувшись от кошмара, и в два шага преодолел расстояние между нами. Его руки, еще недавно причинявшие мне боль, теперь подхватили меня с пугающей осторожностью. Он поднял меня, как хрупкую стеклянную куклу, прижимая к своей груди, и я почувствовала, как бешено и неровно колотится его сердце.

Демьян донес меня до двери и рывком распахнул её.

— Сюда, быстро! — его рык, полный ярости и скрытой боли, разнесся по лестнице, заставляя застыть случайную прислугу внизу. — Убраться в комнате! Поменять всё белье! Немедленно!

Он не ждал ответа. Он понес меня в ванную, где свет был мягким и теплым. Бережно, словно боясь, что я рассыплюсь от малейшего прикосновения, он опустил меня в воду. Его ладони, дрожащие, но властные, касались моей кожи с такой лаской, от которой хотелось закричать громче, чем от его ударов. Он сам, своими руками, смывал с меня следы своего безумия, бережно омывая каждое плечо, каждую ссадину, словно пытался исцелить не только моё тело, но и свою изуродованную душу.

Когда всё закончилось, он завернул меня в мягкое полотенце и вынес обратно. В спальне уже пахло свежестью и лавандой, на кровати сиял девственно чистый шелк.

Он уложил меня на кровать и сам лег рядом, не пытаясь доминировать или брать. Он просто притянул меня к себе, накрывая своим телом, как щитом, и уткнулся лицом в мои мокрые волосы.

— Спи, — выдохнул он мне в затылок, и я чувствовала, как его руки крепко, но бережно сжимаются вокруг меня. — Теперь ты в безопасности. Даже от меня.

Я закрыла глаза, слушая его тяжелое дыхание, и понимала, что эта ночь навсегда изменила нас обоих. Может я не смогу выбраться из этой башни, но теперь мы хотя бы будем в ней вместе.

Я проснулась в пустой постели. Холодный шелк простыней обжигал кожу, напоминая о том, как бережно — до тошноты — Демьян укладывал меня сюда ночью. Его место было пустым, но тяжелый дух его присутствия все еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом лаванды, которой горничные пытались вытравить запах насилия.

Я поднялась и начала медленно, через боль, кружить по комнате. Мои босые ноги тонули в ворсе ковра, походка была вялой, надломленной — я приучала свои мышцы к роли сломленной куклы. Остановившись у зеркала...

Свет из высокого окна безжалостно обнажил правду. На белой, почти прозрачной коже мои увечья расцветали жуткими цветами. Плечи были сплошь покрыты синими пятнами — следами его пальцев, которыми он вжимал меня в кровать. На ключице, прямо над сердцем, темнел след от укуса, подернутый тонкой корочкой запекшейся крови. Вдоль ребер тянулись багровые полосы — там, где он хватал меня слишком грубо. Многочисленные засосы, собственные царапины, синяки на запястьях и бедрах. Я выглядела как жертва крушения, которую выбросило на берег, но моим штормом был Демьян Разумовский.

Вдруг за дверью послышалась суета. Торопливые, спотыкающиеся шаги, резкий шепот. Я быстро накинула халат, едва прикрыв плечи, и замерла в центре комнаты.

Влетела Марта. Она едва не выронила тяжелый серебряный поднос, на котором подрагивали чашка с кофе и тарелки. Её лицо было бледным, чепец сбился набок.

— Ох, мисс Лика, ешьте, скорее — зашептала она, лихорадочно выставляя завтрак. Руки её ходили ходуном.

— Марта, что случилось? — спросила я оставим голосом. — Женщина помялась, но ответила

— Внизу такое... Елизавета Дмитриевна приехала! Без предупреждения, как гром среди ясного неба. Хозяин рычит на всех. Он не ждал свою мать сегодня

— Мать? — я переспросила шепотом, и в моей голове мгновенно сложился пазл.

Марта, заметив мой отрешенный взгляд, подошла ближе, чтобы поправить на мне халат, и в этот момент ткань соскользнула с моего плеча. Она увидела всё: и черноту синяков, и кровь на ключице. Горничная вздрогнула так, словно её ударило током. Её глаза расширились, она прижала ладонь к губам, подавляя вскрик. В этом доме она была лишь прислугой, её благополучие зависело от хозяина, и этот страх боролся в ней с первобытным ужасом женщины, увидевшей истязание другой женщины.

— Господи... — выдохнула она, отступая на шаг. — Господи, деточка...

— Уходи, Марта, — сухо бросила я. — Уходи сейчас же.

Как только дверь за ней закрылась, я поняла: сейчас или никогда.

Подошла к зеркалу. Глаза были сухими и слишком решительными — это могло меня выдать. Мне нужна была истерика. Настоящая. Я замахнулась и наотмашь ударила себя по щеке. Один раз, второй. Боль обожгла лицо, и из глаз, наконец, брызнули слезы — от боли и движений, которые тревожили свежие "раны".

Я схватила тяжелую статуэтку с комода и с криком, в котором смешались реальная боль и актерская игра, швырнула её в панорамное окно. Стекло отозвалось оглушительным звоном.

— Ненавижу! — закричала я так, чтобы голос улетел вниз, в холл, к его матери.

Я рванула на себе халат, обнажая изуродованные плечи и шею. Сбросила на пол фарфор, который принесла Марта, — осколки чашек разлетелись, смешиваясь с разлитым кофе. Я крушила всё, до чего могла дотянуться: срывала тяжелые портьеры, опрокидывала стулья, создавая в «чистой» комнате хаос, соразмерный тому, что Демьян устроил в моей душе.

Пока не услышала стремительные, тяжелые шаги по лестнице. Не одни. Двое.

Я опустилась на колени посреди этого разгрома, среди битого стекла и разорванных штор, обхватив себя руками так, чтобы укусы и синяки были видны любому, кто переступит порог. Я уткнулась лицом в колени, содрогаясь в рыданиях, и ждала, когда ко мне войдут, в надежде что это главные зрители.

Дверь содрогнулась от мощного удара об ограничитель. В спальню, чеканя шаг, вошла Елизавета Дмитриевна.

Она была воплощением стального харакра: в строгом графитовом костюме, с идеально уложенными волосами, которые едва тронулись сединой и холодным, пронзительным взглядом. Весь её облик кричал о власти, но в складке у губ угадывалась скрытая, глубоко запрятанная горечь. За ней тенью следовал Демьян.

Я сидела на полу. Увидев их, я не просто вздрогнула — я изобразила надлом. Я начала мелко, судорожно трястись, забиваясь спиной в угол и нарочито неумело пытаясь прикрыть дрожащими руками изуродованные плечи.

— Лика... что ты устроила? — его голос прозвучал низко, с хриплой нотой подлинного испуга.

Он замер в трех шагах, не решаясь подойти. В его глазах отразилась не злость, а ужас человека, который видит, что его «бережная» ночная забота не исцелила ту бездну, которую он сам же и вырыл.