Чтение онлайн

Я подняла на него взгляд, полный такой безысходности, что он должен был выжечь ему сетчатку. Мои губы беззвучно шевелились, прежде чем я выдавила надтреснутый шепот:

— Прости... я всё уберу... Демьян, пожалуйста... я больше не буду... только не трогай...

Я не кричала. Я говорила это так, словно во мне выключили жизнь. Я отвернулась, выставив напоказ багровый след укуса на шее и синие пятна от его пальцев на плечах. Моя рука «бессильно» упала на ковер, обнажая царапины. Я играла не сумасшедшую, а сломленную вещь — ту, у которой внутри больше ничего не осталось, кроме рефлекторного страха перед хозяином. У меня получалась, потому что я правда боялась его.

Елизавета Дмитриевна медленно обвела взглядом комнату: от растерзанной постели до моих синяков, которые на утреннем свету выглядели как клеймо позора. Она посмотрела на сына так, словно видела его впервые и это зрелище вызывало у неё физическую тошноту. Ее ноздри гневно раздулись, а пальцы, сжимавшие дорогую сумку, побелели.

Она не стала читать мораль. Она не стала кричать.

— Твою мать, Демьян... — глухо и ядовито выплюнула она, и в этом коротком ругательстве было больше презрения, чем в любой пощечине.

Она резко развернулась и вышла из комнаты, не удостоив сына даже вторым взглядом. Мужчина, чье лицо превратилось в неподвижную маску боли и вины, еще секунду смотрел на меня, словно хотел что-то исправить, но, наткнувшись на мою «дрожь», поспешно вышел следом.

Дверь закрылась. Я осталась в тишине. Спектакль окончен. Я надеялась, что теперь за этой дверью начнется настоящая война, и мать Демьяна станет моим самым мощным рычагом.

Демьян

Я стоял у окна гостиной, чувствуя, как внутри всё каменеет. За дверью суетились слуги — я слышал испуганный голос Марты и топот ног.

— Марта! — я не узнал свой голос, он был надтреснутым и хриплым. — Перевези её в восточное крыло. Живо. И вызови доктора. Пусть осмотрит. Каждую ссадину, каждый... — я осекся, не в силах произнести это вслух. — И накормите её.

Мать стояла за моей спиной. Я кожей чувствовал взгляд — тяжелый, лишающий сил. Когда дверь за слугами закрылась, она заговорила. Не было высоких речей о «чести фамилии». Был только дрожащий от подлинного ужаса и боли голос женщины.

— Демьян, повернись ко мне, — тихо сказала она.

Я подчинился. Она смотрела на меня так, будто видела перед собой незнакомца. Её глаза были влажными от сдерживаемых слез.

— Я видела её шею, — начала она, и её голос сорвался. — Эти укусы... они же багровые, почти черные. Это сделал ты?

— Да...

— Ты вгрызался в неё? Как зверь? Она же совсем прозрачная, у неё кожа как пергамент, а ты оставил на ней такие следы, будто пытался её заживо съесть. На её бедрах — я видела, когда она пыталась прикрыться, — там живого места нет. Сплошные синяки от пальцев. Ты её хватал так?

Я молчал, глядя в пол. Перед глазами стояла Лика: её тонкие ключицы, искусанные моими губами, и эти жуткие, расцветающие на нежной коже темные пятна.

— Зачем, Демьян? — в её голосе теперь была только горькая, человеческая обида. — Кто она тебе? Почему она здесь заперта? Я вошла, и она забилась в угол, как избитая собака. Ты понимаешь, что ты сделал? Эти засосы на её груди... они выглядят как... Тебе не стыдно? Тебе не страшно от самого себя?

Она подошла ближе и почти прошептала, глядя мне прямо в глаза:

— Нельзя так с женщиной. Никогда. Даже если она виновата во всем мире, даже если она твоя собственность — так нельзя. Это же больно, сынок. Ей же просто больно. Ты смотришь на свои руки и видишь власть, а я смотрю на её тело и вижу твой позор. Ты её просто сломал. Ради чего...?

Она всхлипнула, прижав платок к губам.

— Пошел вон, — бросила она с таким отвращением, будто я был грязным пятном на ковре. — Исчезни. И молись, чтобы она не сошла с ума! Иначе я сама передам её властям, а тебя сотру из истории этой семьи. Все же, я не смогла стереть следы влияния твоего отца. Это я виновата. Уходи!

Я вышел из гостиной, но голос матери всё еще звенел в ушах, вскрывая мне череп. «Как зверь», — сказала она. И она была права. Каждое её слово, наполненное простой человеческой жалостью к той, другой женщине, било точнее любого палача.

Я остановился в пустом коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. Перед глазами, как на повторе, стояла одна и та же картина: свет из окна западного крыла, падающий на Лику. Эти багровые, переходящие в синеву укусы на её ключицах. Я помнил, как оставлял их. Помнил тот дурман, ту смесь ярости, экстаза и болезненного обладания, когда мне казалось, что если я не вгрызусь в эту кожу, она исчезнет, испарится.

Теперь я видел результат. На её прозрачной, почти светящейся коже мои следы смотрелись как грязные пятна на шелке. Каждый засос на её груди, каждый синяк от моих пальцев на бедрах — это были не знаки любви. Это были свидетельства моей несостоятельности.

Меня начало мутить. Собственные руки казались мне чужими, тяжелыми, испачканными. Я вспомнил, как она задрожала, когда я просто позвал её по имени. Она боялась. Меня. Человека, который ночью клялся ей в безопасности.

«Ты её просто сломал», — эхом отозвалось в голове.

Я ведь думал, что смогу «загладить» это. Что лаванда, чистый шелк и теплая ванна сотрут то, что я сотворил часом ранее. Каким же я был идиотом. Можно поменять белье, можно перевести её в самую светлую комнату поместья, но как вытравить из её памяти ощущение моих зубов на шее? Как заставить её забыть ту боль, с которой я вжимал её в кровать?

Внутри всё выгорало, оставляя лишь серый, едкий пепел. Я чувствовал себя ничтожным. Самым жалким существом в этом огромном доме. Мать права: я не мужчина, я надсмотрщик, который упивался своей властью над той, кто не могла дать сдачи.

Я хотел пойти к ней. Сорваться, вбежать в эту новую спальню, упасть на колени и выть, вымаливая прощение. Но я знал: мое появление сейчас — это новая пытка для неё. Каждый мой шаг за дверью — это новый приступ её дрожи.

Я ударил кулаком в стену, чувствуя, как кожа на костяшках лопается, но эта боль была ничем по сравнению с тем омерзением, которое я испытывал к самому себе. Я запер её в этой башне, чтобы она принадлежала мне, а в итоге сделал так, что она больше никогда не будет принадлежать даже самой себе. Она принадлежит своему страху. И этот страх — я.