Чтение онлайн

Бабка, которая растила Лику, была мертва, но её счета и старая квартира остались. Я отправил туда своих лучших ищеек. Они перерыли там каждый сантиметр. На кухне, под прогнившими досками, они нашли то, что бабка хранила как страховку — старый мобильник с записями разговоров и тетрадь с датами выплат.

Деньги не пахнут, но они оставляют тени. Я поднял архивы двадцатилетней давности. Кто переводил суммы на счета подставных лиц в тот год, когда пропала Лика? Мои аналитики работали сутками. Имена посредников начали всплывать одно за другим, и каждое вело в ближний круг Ольшанских.

Я находил тех, кто помогал похитителям менять машины и документы. Не убивал их — мне нужны были живые свидетели. Я запирал их в своих подвалах, пока они не начинали умолять о возможности рассказать всё Максиму Ольшанскому, лишь бы я их отпустил.

К концу месяца, на столе лежала папка с подписями. Человек, который заказал Мари, всё это время был «другом семьи». Он не просто украл ребенка, он грел руки на горе родителей, предлагая «помощь» в поисках.

Я смотрел на эти бумаги и чувствовал, как внутри закипает предвкушение. Ольшанские думали, что спасли её от монстра. Они не знали, что настоящий монстр девятнадцать лет сидел с ними за одним столом и пил их вино.

В тот вечер, когда я нажал на газ и протаранил их ворота, я не просто шел за женой. Я шел швырнуть им в лицо их собственную слепоту.

— Ну что, Максим, — прошептал я, сжимая руль и видя, как охрана выбегает на крыльцо. — Пора узнать, кто на самом деле превратил жизнь твоей дочери в ад.

На следующих день я ворвался в поместье один, безоружный. Это был единственный способ "наладить" отношения с будущими "родственниками" — показать, что я готов отдать жизнь, чтобы увидеть Лику, а так же, попутно надавить на Ольшанских информацией о её похищении.

И когда это короткое, ледяное «Я согласна» сорвалось с её губ и ударилось о белые стены кабинета, у меня в груди словно разорвался снаряд. На мгновение мир перестал существовать — исчез разъяренный Максим, исчез Александр с его пушкой, исчезла кровь, заливающая мне глаза. Осталась только она.

В первую секунду я окаменел. Воздух застрял в легких, как битое стекло. Я ждал криков, ждал, что она потребует моей смерти, что плюнет мне в лицо за ту ночь... Но она сказала «да». И в этом звуке для меня было больше жизни, чем во всех вдохах, что я сделал за этот проклятый месяц.

Внутри вскипел дикий, первобытный восторг. Моя. Снова моя. Я протаранил эти ворота, я подставился под пули, я вывернул наизнанку всё её прошлое, чтобы притащить им голову похитителя — и это сработало. Она не просто сдавалась, она принимала вызов. Когда Мари начала диктовать свои условия — про контракт, про то, что я больше никогда не посмею её коснуться силой — я почувствовал не ярость, а религиозный трепет.

Боже, как же она была прекрасна в этой ледяной власти. Моя малышка не просила — она брала свое. И я был готов отдать ей всё: терминалы, счета, собственную жизнь. Я вглядывался в её глаза, и понимал, что готов стать её цепным псом, лишь бы она продолжала так на меня смотреть.

Моя одержимость в эту секунду сменилась чем-то куда более тяжелым и глубоким. Я понял, что не просто хочу владеть ею — я хочу заслужить её. Чтобы она когда-нибудь сама открыла мне дверь, без контрактов и угроз.

— Клянусь... — выдохнул я, и этот звук был похож на хрип тонущего, который наконец выплыл на берег.

Я чувствовал на себе ненавидящий взгляд её брата и тяжелое презрение отца, но мне было плевать. Лика — моя Мари — стояла передо мной, и в её глазах, кроме холода, я увидел отблеск того самого огня, который горел между нами в баре. Она не забыла. Она простила. Или, по крайней мере, позволила мне надеяться на это.

Я сжал кулаки, чтобы не сорваться и не прижать её к себе прямо здесь, на глазах у её семьи. Сейчас я подпишу эти бумаги, я отдам им имя того ублюдка, который украл её детство, и заберу её домой. Туда, где буду вымаливать прощение каждую ночь.

****

Прошло три дня. Брак с дочерью влиятельных людей нашего уровня, не заключается по щелчку пальцев. Три дня я не жил, а просто выжидал, пока юристы закончат возиться с бумагами. На четвертый вечер я въехал в ворота Ольшанских. Охрана расступилась — теперь я был не врагом, а зятем.

Я вошел в кабинет Максима. В комнате было душно от напряжения. Тесть сидел за столом, осунувшийся, с потемневшим взглядом. Саша стоял у окна, демонстративно игнорируя моё появление. А в кресле для гостей, скрестив ноги и потягивая коньяк, сидел Виктор. Тот самый «верный друг семьи», который девятнадцать лет сочувственно выслушивал исповеди Максима о пропавшей дочери.

Я молча подошел к столу и бросил перед Максимом папку. Тяжелый хлопок бумаги в тишине прозвучал как выстрел.

— Все здесь, — мой голос был сухим и жестким. — Счета, через которые Виктор переводил деньги за «содержание» Мари. Записи звонков. Признание посредника.

Виктор поперхнулся, коньяк плеснул ему на дорогие брюки. Он дернулся, его лицо из холеной маски мгновенно превратилось в серый кусок испуганного мяса.

Реакция Максима была пугающей. Он не ринулся на него. Он медленно поднял взгляд на Волкова, и в его небесно-голубых глазах я увидел, как за секунду выгорает целая жизнь, построенная на доверии к этому человеку. Его лицо превратилось в восковую маску, а пальцы, сжимавшие край подоконника, побелели так, что кости едва не прорвали кожу. Это было молчание человека, который уже вынес смертный приговор.

— ЧТО?! Это бред! Максим, ты веришь этому психопату?!

Саша отреагировал быстрее. Он сорвался с места, и я услышал, как хищно клацнул затвор его пистолета. Его черные глаза горели такой первобытной яродиной, что Виктор непроизвольно вжался в кресло, издав жалкий, хлюпающий звук.

— Ты... — прорычал Саша, и ствол уткнулся точно в висок предателя. — Ты все эти годы сидел за нашим столом, сука? Ты утешал мать, зная, где Мари?!

Волков пытался что-то выдавить, но под ледяным взглядом Максима и дулом Саши его голос превратился в невнятный хрип.

не стал слушать его визг. Я быстро поставил свою размашистую подпись под контрактом. У Ольшанских длинные руки, и я знал — к утру от Виктора не останется даже имени в реестрах.

— Разбирайтесь со своей «крысой» сами, — бросил я, уже разворачиваясь к выходу. — Меня ждёт жена.

Глухой удар за спиной и сдавленный, хриплый вскрик предателя оборвались так же быстро, как и начались. Я даже не обернулся. В этом звуке не было ничего нового — просто закономерный финал девятнадцати лет лжи. Ольшанские всегда умели зачищать свое пространство, и сейчас Саша делал то, что должен был сделать давно.