Чтение онлайн

— Идём, золото моё, — женщина мягко потянула меня за руку, уводя из этого музея скорби. — Тебе нужно согреться. Я подготовила для тебя другую комнату. Ты же теперь девушка взрослая.

Она привела меня в роскошную спальню в другом конце коридора — светлую, пахнущую свежим шелком и дорогим деревом. На огромной кровати уже лежали стопки кашемира и тончайшего белья.

— Переоденься, — Елена кивнула на мою одежду, и её взгляд стал холодным.

Елена подвела меня к огромной гардеробной, где на плечиках уже ждали костюмы, шелковые блузы и платья. Я зашла внутрь, чувствуя себя чужаком в этом изобилии. Пальцы дрожали, когда я расстегивала пуговицы пальто, в котором еще утром ехала в машине Демьяна. Я сбросила его на пол, следом полетел свитер, брюки... я сдирала с себя эту одежду, словно она была пропитана ядом.

Я надела мягкий, обволакивающий костюм цвета топленого молока. Ткань ласкала кожу, но внутри всё равно было холодно. Когда я вышла в спальню, мама стояла у окна, сцепив руки в замок. Она обернулась, и её взгляд смягчился, когда она увидела меня, но тут же стал ледяным, когда она посмотрела на кучу вещей на полу.

— Вера! — негромко, но властно позвала она.

Дверь тут же открылась, и вошла немолодая горничная с аккуратной прической. Она склонила голову, стараясь не смотреть на меня слишком открыто, хотя в её глазах читалось жгучее любопытство.

— Забери это, — мама указала на брошенную одежду. — Всё. Сожги в котельной. Прямо сейчас. Чтобы в этом доме ни единой нитки, не осталось

Вера быстро собрала вещи, подхватив моё пальто, и бесшумно исчезла.

— Я хочу побыть одна, пожалуйста... Мне нужно время.

Женщина понимающе кивнула, подошла, на мгновение прижала мою ладонь к своим губам и вышла. Я рухнула на кровать, даже не накрывшись, и провалилась в тяжелые, вязкие мысли.

Часы потянулись один за другим. Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и пазл моей жизни начал складываться в уродливую картину. Бабка... старая, сухая женщина, которая никогда меня не обнимала. Теперь я понимала, почему у меня не было друзей. Стоило мне с кем-то сблизиться в школе, как мы тут же переезжали. Стоило кому-то проявить ко мне интерес, как бабка устраивала скандал или запирала меня дома. Это не было «строгим воспитанием». Это была зачистка. Похитители обрубали все мои связи с миром, чтобы я оставалась невидимой.

А колледж? Я ведь мечтала о дизайне, о ярких красках, о большой академии в столице. Но бабка настояла на библиотечном деле в захолустном училище. «Тихая профессия для тихой девочки», — говорила она. Теперь я знала: меня намеренно задвигали в пыльные архивы, подальше от камер, от людей, от возможности быть узнанной.

Меня не просто украли. Методично стирали, превращая в удобную, покорную тень, пока Демьян не увидел меня в том баре и не решил, что эта тень принадлежит ему.

Спустя два часа тяжелого, липкого забытья в дверь деликатно, но настойчиво постучали. Я не успела ответить, как на пороге возник Саша. Он уже сменил уличную одежду на домашний джемпер, но в его черных глазах всё еще плясали искры недавней погони.

— Эй, Мари, хорош давить подушку, — он бесцеремонно прошел в комнату и оперся плечом о косяк. — Мать там уже с ума сходит, сто раз порывалась зайти, но батя её держит. Идем поедим. Настоящий семейный обед, мелкая. Ты обязана это оценить.

Я медленно поднялась, оправляя светлый кашемир.

Слушай, — вдруг тихо произнес он, — я знаю, что тебе сейчас всё кажется декорациями к хреновому фильму. Но папа реально землю роет. Он уже поднял все архивы того района, где ты жила. Мы найдем тех, кто тебя похитил.

— Я знаю, — ответила я, глядя перед собой. — Сейчас думаю, что бабушка ведь не просто так выбрала библиотечный колледж. Она боялась, что в университете я мелькну в каких-нибудь списках или базах. А я всегда хотела учиться, поступить на дизайнера или художку. Она стирала меня девятнадцать лет.

— Сука, — коротко и емко выругался брат. — Ничего, теперь у тебя будет такой «дизайн» жизни, что закачаешься.

Малая столовая оказалась уютной, если так можно назвать зал с лепниной и видом на заснеженный сад. В центре стоял круглый стол, накрытый только на четверых. Максим Семёнович сразу поднялся, увидев нас, и его глаза на мгновение потеплели

Садись, Мари, — он указал на стул рядом с собой. В центре, между ним и мамой, лицо женщины сияло от сдержанной радости.

Как только я села, Елена принялась заботливо накладывать мне на тарелку нежное мясо и овощи, словно пыталась за один обед компенсировать девятнадцать лет голода. Отец, не сводя с меня внимательного взгляда, лично налил мне сок в тяжелый хрустальный бокал.

— Расскажи нам, — Максим Семёнович откинулся на спинку стула. — Как ты жила всё это время? Мы... мы восстановили хронологию твоих перемещений, но я хочу услышать это от тебя.

Я пригубила сок, чувствуя его терпкую сладость.

— Ты ведь и так всё знаешь, — я посмотрела отцу прямо в глаза. — Твои ищейки наверняка уже доложили, как бабка тряслась над каждым моим шагом.

— И всё же, — мягко настояла Елена, подкладывая мне еще кусочек.

— Сейчас я понимаю, что это была жизнь в тени, — я начала говорить, и слова падали, как холодные камни. — Постоянные переезды, никакой привязанности. Бабушка запрещала дружить и возможно сама отваживала от меня людей, которые потенциально могли бы стать мне близки, запрещала выделяться. Колледж... я хотела хотела рисовать. Но она вцепилась мертвой хваткой: «Тебе по характеру подойдёт только тихая работа, только книги». Оказывается она просто прятала меня в архивах, чтобы я никогда не попала в поле зрения камер или прессы.

Максим Семёнович сжал вилку так, что металл едва заметно прогнулся.

— Она знала, чью дочь прячет. Мы найдем тех, кто ей платил, Мари. Это я тебе обещаю.

Обед продолжался в немного неловком, но важном для нас единстве, наполненном заботой и любовью людей, которых я не знала, но уже сейчас всей душой тянулась к ним. Под конец, когда подали чай, отец внезапно стал серьезнее.

— Есть еще кое-что. Твой... — он запнулся, подбирая слово, — Демьян. Он уже знает, что ты у нас. Наш человек сообщил, что в его особняке сейчас настоящий ад. Он понял, кто тебя забрал, и, судя по всему, готовится к войне.

Саша недобро усмехнулся:

— Он думает, что может прийти сюда и качать права. Пусть попробует. Мы ждем его.

Я посмотрела на свои руки. Пальто Демьяна сожжено, его дом остался в прошлом, но я знала: он не отступит.

Этот месяц в поместье Ольшанских стал для меня временем медленного, почти болезненного оттаивания. Тишина здесь была другой — не гнетущей, как в «золотой клетке» Демьяна, а живой, наполненной звуками настоящего дома.

Утро теперь начиналось не со страха перед его шагами, а с тихого стука мамы в дверь. Она заходила с неизменной улыбкой, присаживалась на край кровати и просто гладила меня по волосам, пока я просыпалась. Она учила меня заново любить ландыши, заполняя ими каждую вазу в моих покоях, и рассказывала истории о том, как я маленькой пряталась в её гардеробной.

Через неделю я впервые назвала её мамой. Слово сорвалось с губ само, когда она заботливо поправляла мне шарф перед прогулкой. Она замерла, её глаза мгновенно наполнились слезами, и мы простояли на крыльце несколько минут, просто обнявшись.

Максим Семёнович же окружал меня невидимой, монументальной защитой. Он брал меня с собой в кабинет, усаживал в глубокое кожаное кресло и подолгу объяснял, как устроена наша империя. Он смотрел на меня с такой гордостью, будто я была его самым ценным существом, его триумфом над судьбой.