Не поддающийся (чувствам)
Шрифт:
Наполовину седой, бородатый. На башке заметная плешь и невнятный чубчик надо лбом. Усы, как и борода, явно уложены, кончики усов загнуты вверх. Мушкетер, мать его. Кардинал Ришелье!
– Рус… – предостерегающе окликает меня кто-то – то ли отец, то ли Аир.
Авдеев медленно встает мне навстречу.
– Вы не имеете права…
Рена бы мной гордилась. Секунда – и он уже на полу. Я даже в кулаке ничего не почувствовал – как будто воздух рукой пробил.
– Рус! – меня уже кто-то хватает за плечо. – Хватит. Достаточно.
– А я и не буду. Лежачего не бьют. Вставай, сволочь.
Но его уже поднимают люди в камуфляже. Они же закрывают его от меня. Ему что-то объясняют и что-то зачитывают.
– Все, дальше работаю я, – Аир уже хладнокровно спокоен. Хотя, подозреваю, это спокойствие обманчиво. – Я уезжаю со своими. На связи.
Я знаю, что сделано главное. Дальше уже детали, которые мы будем обсуждать – с Аиром, с отцом. Каждый получит то, что заслужил.
В гостиной дома, где еще несколько часов моей Рене было так страшно, что она сбежала в дождь едва одетая, становится тихо. Нас трое. Каминского не забрали – инкриминировать ему нечего.
Подхожу к Каминскому. Вижу по лицу, что ему хочется отступить. Возможно даже, сбежать. Но он держится.
– Если хочешь ударить – ударь.
Щедрость-то какая. Но об него руки марать уже реально не хочется. Больно много чести. Мы с отцом его иначе раскатаем – так, что его ни в одно приличное место на работу больше возьмут.
– Сумку Рены. Ее телефон.
Каминский с облегчением подрывается с места, выходит, потом возвращается. Демонстративно проверяю сумку, кошелек, карточки, наличные. Телефон там же, в сумке.
Мы можем ехать. Но я вдруг задаю вопрос.
– Вы сектанты, что ли? Извращенцы? Вдвоем хотели?..
Вдруг снова накатывает такая злость, потому что я представляю гипотетическую картинку и… Каминский от меня шарахается.
– Нет! Веришь, нет – я даже не знал, что Рена с Юлианом… Сам был в шоке, когда узнал! В смысле, что они знакомы были, я со слов дяди понял. Когда Рена убежала, а я сказал, как ее зовут. Но что между ними такое было…
– А это продуктивная версия, Рус, – лениво подает голос отец. – Соучастником пойдет.
– Нет, нет! – Каминский паникует. – Говорю же – понятия не имел, что они раньше пересекались! Да если бы я знал! Я ведь Рене рассказывал про дядю, как же она не сопоставила. Ну, фамилия не самая распространенная, но имя и отчество-то! Называл же его! Что же она, раз у них все так было? Я же сказал, что к дяде на дачу едем!
Ну да, ну да. Это мы уже слышали. Сама пришла. И про дядю слышала, и раз согласилась ехать на дачу к дяде – значит, и с дядей был не против. Урод. А урод делает пару торопливых шагов от меня.
А я верю Рене, что она просто пропустила имя мимо ушей. Верю.
– Какого хрена ты вообще к ней лез? Так нравилась, что аж невмочь? А ей на тебя настолько по хер, что твои рассказы не слушает? Вообще не сопоставил?
Каминский смотрит напряженно. Переводит взгляд с меня на отца.
– Давай-давай, – снова лениво тянет отец. – Чистосердечное признание смягчает и так далее. А то пойдешь подельником.
Взгляд Каминского снова мечется от меня к отцу. А потом он решается.
– Так я же видел, что ты к ней неровно, Рустам. От вас фонило на весь офис.
– Назло мне?!
– Не все так примитивно, Рустам Маратович, – Каминский будто даже взбодрился от нашего внимания, чувствует себя чуть ли не королем положения. – Моя цель – закрепиться и подняться в «Балашовском». Говорю же – очень хотел у вас работать. Карьеру сделать. Я просто подбирал к тебе ключик. Соперничество за девушку – отличный способ манипулирования.
– Ты кем собрался манипулировать – мной?!
Охреневаю от откровенности Каминского. Похоже, он решил выдать всю свою подноготную, лишь бы убедить нас, что совместных планов с дядей у него не было. Что у него свои мотивы, с дядей не связанные. Лучше вот такие борзые планы, но только его, и ничьи больше.
Каминский демонстративно разводит руки:
– Признаю – не получилось. Дядя вмешался. Если бы не он… Старый извращенец.
– Ишь, как быстро от дяди открестился, – отец отлипает плечом от стены. – Поехали, Рус. Душно тут что-то. Просто дышать нечем. А ты, манипулятор, в понедельник свое барахло на посту охраны заберешь. И готовься к веселым временам.
Мы напоследок переглядываемся с отцом.
– Захар был прав.
– Захар был прав.
***
Я снова за рулем. Какое-то время едем молча.
– Наверное, все остальное лучше отложить до завтра, – наконец, нарушает молчание отец.
За окном жирно блестят в свете фонарей лужи. Уже очень поздний вечер.
– Наверное.
Дальше едем почти молча. Я молчу. Отец разговаривает по телефону со своими людьми, внося окончательные штрихи в судьбу Каминского. Я не могу думать. Устал. То и дело ловлю на дороге тяжелый отцовский джип.
– Рус, давай, я сяду за руль.
– Доеду.
***
Мама встречает нас у дома.
– Там все хорошо, – легко касается моей щеки губами. – Иди к ней.
– Я отвезу тебя, Зиля.
– Не надо. За мной заедет Аир.
И тут же на парковку въезжает машина – служебная, судя по тому, что из нее появляется Петровский.
Круг замыкается. Снова та же парковка, и снова те же люди. Только теперь я уверен, что с Реной все в порядке, а те, кто ее обидели, получат то, что заслужили.
В этот раз обходится без рукопожатий, только кивки.
– Клиент оформлен.
Петровский лаконичен. Но подробности все-таки необходимы. Только, кажется, я сейчас уже не в состоянии их воспринимать.
– Все до завтра, – командует мать. – Сейчас всем спать.
Никто не спорит. Мама снова всех обнимает по очереди, в том же порядке. Они с Петровским садятся в машину и уезжают. Отец какое-то время смотрит вслед автомобилю. Качает головой.
– Кто бы мог подумать…
Да, отец, кто бы мог подумать. Но я теперь точно знаю, что Аир Петровский – тоже моя семья.
***
Насколько все хорошо, я понимаю по тому, как одета Рена – в моей футболке. И в доме пахнет так, как пахло в детстве – чем-то вкусным.