Чтение онлайн

Поздний-поздний вечер долгого-долгого дня, который весь расчерчен дождем на квадраты тревоги, облегчения, признаний, гнева, усталости. Меня встречает женщина, одетая в мою одежду, а в доме пахнет выпечкой.

Кажется, я теперь знаю, как выглядит счастье. Оно неслышно подходит, обнимает, утыкается носом в шею. И шепчет:

– Голодный? Тебя кормить?

В доме умопомрачительно пахнет чем-то вкусным. Но я понимаю, что неспособен проглотить ни куска этой вкусности. Не сейчас. Я слишком устал. А еще не оставляет ощущение, что я что-то забыл. Упустил. Медленно качаю головой.

– Нет.

Рена находит мою ладонь, переплетает пальцы.

– Тогда пойдем.

***

Зиля обладает еще одни удивительным талантом. Не только создавать уют, но и зашивать людей. Не так, как я – как попало. А качественно, на совесть.

Она перепрошила меня – не понимаю, как. Остается только констатировать и смириться. Что у меня теперь другие приоритеты в жизни. Да и правила тоже другие. Я пока их нащупываю почти вслепую. И в этом состоянии правильнее всего не думать, а действовать, как подсказывает сердце.

Рус цел. Не дрался. Хороший мальчик. А об остальном мы поговорим завтра.

Веду его за руку в гостиную, усаживаю в кресло. Он смотрит на меня снизу вверх, и я вижу, как он вымотан.

– Я сейчас.

Он не сразу выпускает мои пальцы.

Интуитивно нахожу хозяйственную комнату, а там – все, что мне нужно. А потом в ванную.

Рус на мое возвращение встает, но я не даю ему сделать шаг. Опускаюсь у его ног.

– Садись.

Теперь он смотрит на меня сверху вниз.

– Рена, что ты делаешь? Зачем?

Если бы я знала – зачем? Я знаю только, что так – правильно.

– Садись. Ноги в таз. Я хочу помыть тебе ноги.

Звучит как дичь. Просто как лютая дичь. Я до сегодняшнего дня не могла и представить, что когда-то кому-то буду мыть ноги. Ну, разве что… Своему ребенку? Про возможность появления которого я никогда не думала. А сейчас я собираюсь мыть ноги взрослому мужчине.

Зачем?!

Потому что так правильно.

Я не знаю, откуда такие идеи взялись в моей голове. Это проделки Зили, не иначе. Вот когда она мне косу заплетала, она мне заплела что-то и в голове.

Рустам все-таки садится в кресло, но смотрит на меня то ли настороженно, то ли ошалело. Какой-то прямо уже знакомый взгляд.

– Рена… – его голос звучит хрипло. – Я не уверен, что…

– Я уверена.

Если бы мне сказали, что я буду снимать взрослого мужчины носки, я бы… Ноль версий! Разве что Аир бы пьяный домой пришел – так он не пьет. И вот теперь – пожалуйста.

У Руса длинные стопы. Черные волоски на верхней части и пальцах. Высокий взъем.

Как бы странно ни выглядело то, что сейчас происходит, я знаю точно одно – Рус поймет. Но я все равно пока не поднимаю головы, просто медленно набираю воду в ковшик и поливаю ему ноги. Кажется, за эти занятием я могу провести много времени.

Но сверху слышится хриплое:

– Рена…

И его руки ложатся мне на плечи.

– Подожди, – стягиваю с плеча из-под его пальцев полотенце: – Вот, держи.

– Да к черту его!

Он подхватывает меня под руки, и мы встаем одновременно, Рустам при этом умудряется выбраться ногами из таза. Мы стоим так, обнявшись. Я чувствую его руки на своей спине, дыхание, как зарывается лицом в волосы. А потом Рустам возвращает мне мое:

– Пожалуйста…

Я не знаю, о чем он просит. Это не важно. Что бы ни попросил – да.

В этот раз в кровать мы идем, взявшись за руки.

***

Цивилизованная часть меня в шоке. Не помню, когда с меня снимали носки! Даже в детстве я это делал сам – по крайней мере, в том возрасте, когда я себя помню. И ноги мне никто не мыл. Я такого не помню. Так нельзя!

«Можно», – тихо, но твердо заявляет другая часть меня. И я замираю, едва дышу. Смотрю на темноволосую макушку Рены, на то, как рассыпались волосы по плечам, как она льет воду. И от этого действа у меня буквально спазм в горле. Я не могу это оценивать, я только знаю точно, что то, что происходит сейчас – не отменить. Это что-то меняет между нами. Неотвратимо. И все это – правильно.

Все правильно? Все правильно. Все слишком правильно!

Настолько правильно, что больше не могу этого выносить. Мне надо обнять. Надо чувствовать ее всем телом.

И ей тоже.

Рена ведет меня за руку к кровати, переплетя пальцы. Инициативу мне уже не отдает. И я оказываюсь на спине. И ее пальцы стягивают с меня футболку, а потом штаны. Я не помню, когда меня раздевали. Даже с женщинами я предпочитаю это делать сам.

Но Рена – это не какая-то абстрактная женщина. Рена – это Рена. И я подчиняюсь ей. Чувствую, как ей это надо. Делать то, что хочется – без страха. Быть уверенной, что ничего плохого не случится. Знать, что все будет так, как захочет она. И я этого хочу так же, как она.

Хочешь раздевать – раздевай. И я буду тоже. Хочешь целовать – целуй. И я буду тоже. Хочешь обнимать – обнимай. И я буду тоже. Хочешь тереться – трись. И я буду тоже. Хочешь трогать – трогай. И я буду тоже.

И там тоже. И я тоже. Но уже не сего-о-о-о-о-дня…

***

Просыпаюсь резко, будто от толчка. И в голове ненумерованным списком сыплется вчерашнее.

Я у Рены в кабинете. Ссора. Поцелуй

Ее звонок с чужого номера. Мой рывок к ней сквозь панику и ливень.

Возвращение и ее исповедь. Собственные сведенные до судороги пальцы на руле.

Мы дома и близость.

Петровский, отец, мать, я. Поездка на дачу Авдеева.

И снова возвращение. И мытье ног. И все, что было потом.

А было такое…

На этом строгость списка нарушается, я жмурюсь, вспоминая. А потом резко открываю глаза. Вот она, рядом, причина моего счастья. Я поворачиваюсь, опираюсь на согнутую руку и смотрю на Рену. На то, как красиво рассыпались волосы по подушке. Какие у нее с утра губы – даже еще более пухлые, чем обычно. Привыкаю к мысли, что эту картину я буду видеть по утрам теперь всегда.

Рена чему-то хмурится во сне. Тебе что-то плохое снится? Я уже собираюсь разбудить ее, но складка между ее бровей разглаживается. А меня вдруг ошарашивает мыслью, что я сам могу быть причиной этой складки между темных бровей дугой.

Рена сказала, что любит меня. Сначала она это сказала во время первой близости. А потом, уже практически ночью, вчера… Чего она мне только не наговорила, каких только нежностей, каких только слов, прижимаясь щекой к моему плечу и рисуя узоры на моей груди. Только женщина знает такие слова. А я что? Я промолчал. Снова. И то, что я был весь как сироп, как желе, после того, что со мной делала Рена – не оправдание.