Чтение онлайн

Когда я выхожу из дома, дядя Рены и моя мама уже на парковке. Петровский такой же, как на фото, разве что взгляд более пристальный. Короткое сухое рукопожатие.

– Аир Петровский.

– Рустам Ватаев.

Мы оба оборачиваемся к моей матери. Она переводит взгляд с меня на Петровского.

– Вы не будете говорить при мне?

Ни я, ни Петровский не успеваем ответить – на парковку вкатывается знакомый огромный джип, подъезжает к нам. И вот нас уже не трое – четверо. Четверо и начбез.

Теперь уже я перевожу взгляд – с Петровского на своего отца. Вот так?! Подполковник спецслужбы решил попросить помощи у начбеза?

Мужчины после паузы все же обмениваются рукопожатием. Двое мужчин моей матери. Так, не об это сейчас.

– Петровский.

– Ватаев, – а потом отец поворачивается к матери. – Зиля, ты написала, что вопрос срочный. И что нужна помощь. И что дело касается Рены Петровской.

Рядом демонстративно вздыхает Петровский.

– Очень хочется спросить: Зиля, зачем?

Мать держится уверенно и спокойно.

– Я не знаю, что случилось. Наверное, узнаю. Позже. Но сейчас я знаю только то, что случилось что-то очень важное. И что это касается семьи. А мы ведь семья, верно?

Вижу, как взлетают брови отца. Петровский владеет собой лучше. И тут происходит такое, что брови взлетают и у меня тоже. Мама поправляет воротничок на куртке Петровского. Таким жестом… знакомым. Она так отцу когда-то давно поправляла воротничок. Мне иногда. А теперь какому-то чужому мужику.

Нет, вообще-то, он дядя Рены, так что не совсем чужой. Но…

А мама нас – точнее, отца, добивает.

– Аир, пожалуйста, присмотри за ними. У тебя самая холодная голова. Рустам молодой и горячий, Марат просто… горячий.

Охренеть. Просто охренеть. За нами будут присматривать. Я даже не про себя сейчас, я про отца. Он внимательно смотрит на Петровского. Тот медленно кивает.

– Конечно, Зиля, присмотрю.

Зиля. Так называют маму только близкие люди. Это как пощечина. И тут я вижу, как так же медленно кивает отец.

– Я тоже присмотрю, Зиля.

Единственное, что я могу сейчас сделать – это демонстративно прокашляться, привлекая к себе внимание. Эй, я здесь! И мы собрались по моим делам.

– Мама, Рена тебя ждет. А нам пора. Я… – замолкаю. Что-то надо, наверное, ей сказать или объяснить. Про Рену. Ее состояние. Но не при всех же. Да и в двух словах не объяснишь. И не знаю, имею ли право. – То есть, она… Ты…

– Езжайте уже. Я знаю, что делать с молодыми девушками, которым нужны помощь и поддержка.

Мать обнимает на прощание всех – всех троих по очереди! Петровского первого, отца последним. Уходит. Мы какое-то время смотрим ей вслед, а потом я перевожу взгляд на отца. Сначала мне кажется, что в его глазах мелькает что-то, похожее на сожаление. А потом понимаю, что нет. Это гордость. Они переглядываются с Петровским, и оба расправляют плечи. Я прямо читаю эти мессенджи:

– Я был на ней женат!

– А теперь она моя.

Так, уважаемые, давайте, вы отложите свое мерянье авторитетами до другого момента!

Уважаемые люди поворачиваются ко мне и хором:

– Рассказывай.

Я спрашиваю взглядом разрешения у Петровского. В конце концов, на данный момент именно он – старший мужчина, который отвечает за Рену. Пока так. А мой отец тут вообще оказался неожиданно для всех. Хотя, наверное, оказался кстати.

Петровский кивает. Спасибо, что хоть тут решили ничем не меряться!

Мой рассказ сухой. По возможности краткий. Без некоторых деталей, которые Рена мне поведала на эмоциях, но я не считаю возможным это все кому-то еще рассказать. Да и без этих деталей рассказ производит впечатление. Отец просто хмур. Петровский в бешенстве, хотя люди его профессии должны уметь прятать эмоции. Петровский с этим справляется, но не сразу. Я успеваю увидеть налившуюся вену на виске и потемневший взгляд.

Отец молчит, хотя я вижу, что ему есть что сказать. Мне вообще предстоит большой и серьезный разговор с отцом по итогам всех этих событий, но это потом. А сейчас отец молчит, признавая право Петровского говорить и решать первым. Аир начинает медленно, будто сквозь силу:

– Ни разу не пользовался своими служебными связями… – а потом, словно приняв решение: – Хотя бы раз надо.

– Имеет смысл съездить на место и посмотреть. Может, обойдемся своими силами. Без служебных связей, – теперь уже говорит отец. Петровский после паузы кивает. – Тогда поехали все втроем. На моей.

Жду спора, но Петровский снова кивает.

– Хорошо. Люблю, когда меня возят. Руки свободны.

Так, только не начинайте снова!

– Рус, за руль.

А, вот какая у меня роль? Я, знаете ли, не согласен! Никто меня, разумеется, не спрашивает. И мне, как младшему, и в самом деле приходится садиться за руль. Хорошо, что дождь совсем кончился. Какой-то совершенно безумный сегодня день. И он, в отличие от дождя, еще не закончился.

Я знаю только примерное направление, по нему и двигаюсь. Точного адреса у меня нет. Зато он есть у отца.

– Я нашел адрес Авдеева.

– Только сейчас? – фыркает Петровский.

Только не начинайте это снова! Удивительно, но они оба устроились сзади. Видимо, чтобы не начинать спор о том, кому ехать впереди. Правильно, это место за Реной.

Ввожу в навигатор адрес, прикидываю маршрут. Оборачиваюсь назад. Оба сидят, уткнувшись в телефоны. И ведь явно не рилсы смотрят! Кажется, с каждым километром и секундой моя роль во всем этом становится все меньше и меньше. А меня это не устраивает.

Ладно, доберемся до места, там видно будет.

***

Я уже знакома с матерью Рустам, и при первой встрече она произвела на меня неоднозначное впечатление. А теперь она еще и мутит с моим дядей. Но все это словно стирается, забывается. И когда она переступает порог, запирает дверь и раскидывает руки, я…

Не знаю, не понимаю, как оказываюсь в объятьях Танзили Ильмановны. Она гладит меня мягкими руками, от нее чем-то вкусно и сладко пахнет, а я… Я реву. Безобразно и внезапно реву. Не могу остановиться. А она все гладит и гладит меня, что-то говорит негромко, даже, кажется, на незнакомом мне языке. А я реву. В моих слезах есть все – и сегодняшний страх за Рустама, и тот страх, который был на даче Авдеева, и совсем давнишний, тот, самый первый страх. И сейчас он вытекает из меня вместе со слезами. Оставляя, в конце концов, опустошение. И облегчение.