Чтение онлайн

 Когда отключается один орган чувств, другие начинают работать на все двести процентов - я знаю это не понаслышке. До тех пор, пока не ослепла, я и не подозревала, что мир полон звуков и запахов. Что свой запах есть у солнечного света, у пустого кинозала, у льда. Не представляла, сколько звуков таит в себе тишина. Поначалу я неделями не могла спать, привыкая к новому миру вокруг.

 Сейчас ощущение схожее. Меня словно резко швырнули на глубину, и оставили - плыви. А я не могу, я захлебываюсь и задыхаюсь. Миллион раз представляла себе нашу близость, она снилась, наваждением преследовала меня с того самого момента, как я влюбилась. А в реальности все оказалось совсем иначе.

 И сейчас я едва соображаю, что происходит, где я вообще нахожусь и с кем. Все вокруг чужое. Запахи, звуки, это не мой дом, это совершенно незнакомое место. Оно пугает отголосками воспоминаний о прошедшей ночи. А тело помнит чужие руки, и мелкая дрожь бьет с каждой минутой все сильнее.

 Наверное, давление на нуле, очередной приступ гипотонии. Меня подташнивает от переизбытка ощущений. Кожа настолько чувствительная, что ткань платья кажется болезненно-грубой. И сердце бьется в таком сумасшедшем ритме, что даже страшно.

 - Настасья, - слышу голос отца. - Собирайся. Мы идем домой.

 Я знаю, что в комнате двое, но слышу только отца. Алекса для меня словно не существует, он стоит в стороне и наверняка смотрит в окно или в экран смартфона. Не на меня. Я помню небрежное скучающее «можете забирать». Я помню, как внутри все свело от боли и обиды, потому что меня эта ночь морально уничтожила, а для него - просто пара часов для разрядки. Я думала, смогу выдержать, сумею запомнить свой первый раз, потому что второго может и не случиться, но оказалась слабее, чем думала.

 За сорвавшиеся с губ слова, за слабость и слезы до сих пор стыдно. Губы помнят чужой вкус, а еще их невольно касается легкая улыбка. Крестовский отомстил. Должно быть, он доволен.

 Я пытаюсь подняться, но ноги почти не держат. Мысленно прошу помощи, умоляю не заставлять снова просить вслух, и вселенная слышит мольбу: кто-то (Боже, конечно, я знаю, кто - от прикосновения словно бьет током) вкладывает мне в руку трость.

 И снова одна. Бреду к выходу, ощупывая пространство перед собой, и в коридоре отец все же берет меня под руку, чтобы вывести на улицу. Я слышу, как он прощается с Крестовским:

 - Ну, спасибо. Завтра в девять, все обсудим.

 - Конечно. Будьте осторожны.

 За нами захлопывается дверь, и я вздрагиваю от громкого звука. В полной тишине мы спускаемся на парковку. У нее тоже свой особый запах. Сегодня он тревожный, щедро сдобренный нотками мокрого асфальта и сигаретного дыма.

 Папа помогает мне забраться в машину. Я не могу долго выдерживать тишину, она почти физически давит на меня.

 - Прости, - говорю я.

 - За что? - равнодушно спрашивает отец.

 За что? Не знаю. За интервью? За совершенную ночью глупость? За детскую влюбленность? За то, что не справилась, сдалась? Что не стала дочерью, о которой он мечтал? Наверное, лишилась этого шанса в тот момент, когда оборвала мамину жизнь - и за это тоже можно сказать «прости»? Вряд ли.

 Интересно, он понимает, что было между нами с Крестовским? Мне бы очень хотелось, чтобы не понимал. Чтобы ночь была только моей. Я запомню те моменты, когда было хорошо, а минуты, в которые умирала, забуду. Когда казалось, что больше не выдержу нового витка возбуждения и разрядки, что сердце остановится от новой ласки, было страшно. А когда он ловил отголоски моего наслаждения и прижимал меня к себе, было так хорошо, как никогда еще не было. Потом я ненавидела себя за неумение быть холодной и бесчувственной. Потом ненавидела его за жестокость. Потом засыпала и любила, потому что не любить уже не умею. Это чувство за пять с лишним лет стало частью меня.

 Я в любом случае запомню прошедшую ночь. Она - мое наказание и награда одновременно.

 - Пап...
– снова делаю попытку как-то объясниться. - Извини, что убежала. Я просто...

 - Дома поговорим, - отрезает отец.

 Ненавижу эту фразу! У нее вкус тревоги, она будто вытягивает из тебя светлые краски, оставляя только черную палитру.

 Мы подъезжаем к дому, и я, не дожидаясь, когда кто-то из охраны кинется помогать, сама вылезаю и бреду к дому. Здесь мне все знакомо, ощущение беспомощности и неизвестности исчезает. Но легче не становится. А когда я вхожу в гостиную, то слышу голоса. Их так много, что я теряюсь, не могу разобраться в совершенно несвойственных дому звуках. Потом медленно доходит, и у меня вырывается радостный возглас:

 - Ксюха! Вовка! Вы приехали!

 - О, - слышу голос брата, - малая. А я думаю: где ты ходишь?

Тучи над головой рассеиваются, а дышать становится чуть-чуть, но легче. Я получаю порцию крепких объятий старшего брата и, впервые за много месяцев, чувствую себя в безопасности. С тех пор, как Вовка с семьей уехали в Англию, дома стало совсем тоскливо.

 - Вы надолго? - спрашиваю я.

 Брат смеется.

 - Что, уже хочешь выставить? На лето привез детей.

 - Представляешь? - фыркает Ксюша. - Я ною, что достали дожди и серость Лондона, мечтаю о солнышке, а вместо Мальдив получаю среднюю полосу России!

 - Да ты прямо с тираном живешь, - улыбаюсь я.

 Я обнимаюсь и с ней, а потом тискаю детей. Старшие, Маша и Дима, покорно ждут, пока я как следует их ощупаю, а мелкая Лиза хихикает и уворачивается. Она так выросла! И отрастила два смешных хвостика.

 - Так, раздаю всем указания. Дима, Маша - вас пригласили на день варенья Серебровы, собирайтесь, вас отвезет папа. Лиза сейчас у меня будет спать. А мы с Настюхой будем общаться. Да, и я официально заявляю, что готова продать душу за слойку со сгущенкой и бутылку «Ессентуков»! Вов, купи, пожалуйста, по дороге.

 - Давай я скажу экономке? - предлагаю я.

 - Нет, я хочу, чтобы муж привез.

 Сейчас я могу представить себе, как Ксюха забавно морщит нос. Интересно, у нее все еще вишневые волосы? А еще она хотела татуировку... как же давно они уехали!

 Папа куда-то уходит, наверное, оставляет идею меня воспитывать при всех, и отправляется на работу. Лиза что-то напевает себе под нос, а вот остальные подозрительно молчат.

 - Вы там целуетесь, что ли? - спрашиваю я.

 - Нет, - Ксюха смеется, - я причесываю Диму, а он недовольно сопит.

 - Ну, ма-а-а-ам...

 - Не мамкай. Все, взяли папу - и понесли к машине. С утра пробки, весь город собрался на работу. Если просидите дома еще немного, поедете на метро. Настюш, зайка, а ты мне капучино не сделаешь?

 Я знаю, зачем Ксюха об этом просит, и внутри все отдается приятным теплом. Достать чашку, нажать кнопку на кофемашине и дождаться звукового сигнала сможет даже трехлетняя Лиза. Но просьба, озвученная будничным тоном, занятой детьми и мужем Ксюхой, не выделяет меня среди остального народа в доме. Дима и Маша собираются в гости и бурно обсуждают, что купить в подарок, Вовка отбирает у Лизы крем для обуви, который она так и норовит облизать, Ксюха распаковывает вещи, умывает детей и совсем не успевает сделать кофе, который ей варю я.