Чтение онлайн

— Я в порядке, Дженни. Обещаю, — говорю я ей. Ей больно лгать, но едва ли это лишнее бремя в добавок ко всему.

— Ты плохо себя вела? — Голос Дженни жалобен, в нем смешиваются в равной степени подозрение и недоверие. Я не могу удержаться от смеха в ответ на ее вопрос — это логика маленькой девочки. Если моя мать наказывает меня, это значит, что я плохо себя вела. Не имеет значения, что я взрослая.

— Я даже не знаю, Дженни, — отвечаю я. Взрослая? Возможно, физически и юридически, но я вела себя как прилипчивый ребенок, надеясь, что когда-нибудь моя мать все поймет. Хотя теперь, когда думаю об этом, я вела себя не так. Я была навязчивым ребенком, который не хотел отпускать свою мать.

— Ну, я не знаю, что ты сделала, но не думаю, что ты настолько плохая, чтобы не пить воду, — добавляет она. Ее тон предельно серьезен. — Давай, возьми это.

Под стеной есть маленькая щель, которую только можно вообразить, и с мгновенным усилием я увеличила ее, и мой крошечный ангел просунул пластиковую бутылку в отверстие. Мое сердце наполняется благодарностью, когда я откручиваю крышку. Все содержимое бутылки исчезает за три длинных глотка. Я не подозревала, насколько сильная жажда меня мучила.

— Спасибо, милая, — благодарю я, возвращая бутылку ей.

— Мне действительно это было нужно. — Я хотела бы обнять тебя, Дженни. — Тебе нужно идти, Дженни. Возвращайся в общежитие, в свою кровать, пока у тебя не начались неприятности.

— Спокойной ночи, Кортни, — прощается она.

— Спокойной ночи, моя милая, теперь будь осторожна!

Дженни убегает, и мягкий хруст от ее босых ног по гравию затихает, и у меня внезапно появляется новая причина плакать. Может быть, я и не вынашивала ее, не рожала, но не смогла бы любить Дженни больше, чем сейчас. Моя малышка, мой маленький ангел милосердия, возвращает мне часть моей веры в человечество. Но что, если бы она была моей? Но что, если бы она была моей? Что, если бы Шон был твоим отцом, Дженни?

В моем сознании строится новый маленький мир, полный ярких огней и боли, и я кричу, потому что это больно, но я тоже так счастлива, и голос Шона говорит мне надавить, но он такой спокойный и тихий, даже когда я кричу, ЧТО ЭТО ТВОЯ ВИНА! ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО СО МНОЙ! и моя мама держит меня за руку, и я так сильно люблю ее, мы так близки, и я так рада, что она сегодня здесь со мной, это так много значит, но она смеется надо мной, потому что она сделала то же самое, крича на моего отца, когда я родилась, а потом мой папа и отец Шона тоже, они у двери, и медсестры кричат на них, чтобы они убрали эти грязные сигары из здания, но они все равно улыбаются, а потом все кончено, и одна из медсестер — моя свекровь, и она дает мне моего ребенка, и это девочка, и ее зовут Дженни, и мы с Шоном водим ее в первый день в школу, и там вечеринки по случаю дня рождения, и... Боже мой, как нашей дочери уже исполнилось шестнадцать? Ты так быстро взрослеешь, и мы с твоим отцом так сильно тебя любим, и...

— Кортни! Кортни, проснись! Мне нужно с тобой поговорить! — Пронзительный голос выдергивает меня из сна, отрывая от слишком короткого отдыха и слишком хрупкого убежища.

Мои глаза медленно открываются, корки на ресницах слипаются, и моя прекрасная мечта превращается в ад, который, как мне казалось, я оставила навсегда. Моя мама стоит в дверях, освещенная ярким солнечным светом. Все еще не в себе из-за слишком долгого бодрствования и недостаточно долгого сна, я слишком медленно встаю для своей мат... Хизер, черт возьми! Так-то лучше, и она пихает меня носком ботинка.

— Проснись, ленивая шлюха! — шипит она.

— Мама! — протестую я, сажусь и прислоняюсь к углу.

Рука моей матери летит к моему лицу быстрее, чем я могла подумать. Ее сила невероятна. Моя щека в огне, и мне не нужно прикасаться ко рту, чтобы понять, что моя нижняя губа рассечена. Очередной раз. Я стараюсь оставаться как можно спокойнее. Когда она в таком состоянии, абсолютно все может еще глубже погрузить ее в безумие. Взгляд прикован к ее рукам, готовый отразить следующий удар, и я слушаю ее разглагольствования.

— Не смей меня так называть! Ты мне не дочь. Ты позор, ты грязная грешница, Кортни. Ты отвернулся от Господа! — Она складывает руки и смотрит в небо, как будто может говорить с Ним напрямую через покрытую трещинами крышу. — Что я сделала, чтобы заслужить это?

О, у меня есть несколько ответов для тебя, Хизер. Позволь мне сосчитать твои грехи! Ты бросила своего мужа, когда он больше всего нуждался в твоей поддержке. Ты украла меня у моего отца и никогда не давала нам шанса снова увидеть друг друга. Ты солгала мне и заставила поверить, что мой отец мертв. Ты отдала приказ изуродовать мое тело, и ты держала меня, пока это происходило!

Я держу свои ответы при себе. Молчание безопаснее, и, кроме того, по тому, как она стоит, склонив голову набок, не уверена, что она уже не получает ответы от кого-то другого. Время от времени она наклоняет голову в легчайшем намеке на кивок, и время от времени ее губы шевелятся, но не издают ни звука. В субботу вечером, когда я навестила ее в лазарете Ребекки, она говорила о Его голосе, и чем больше наблюдаю за ней, тем меньше думаю, что она имела в виду отца Эммануила. Как я раньше этого не замечала?

Через мгновение ее глаза открываются, а рот изгибается в улыбке, которая была бы милой и любящей, но восторженный огонь, освещающий ее глаза, вместо этого делает ее ужасающей. Я готовлюсь к худшему.

— Ты не представляешь, как тебе повезло, — мурлычет она, и ее слова чуть не заставляют меня рассмеяться. Если бы была чуточку сильнее и храбрее, я бы расхохоталась, настолько глупа эта идея. Если бы была хоть на малую толику слабее, из меня вырвался бы нервный смешок — визг моего мозга, бормочущего от страха. Это хрупкое равновесие, и я едва держу все это в себе.

— Ты избрана! — провозглашает Хизер, и ее голос повышается на целую октаву. — Он выбрал тебя для продолжения рода пророка. Это твой священный долг, Кортни. Твой долг в этой жизни — явить новых наследников рода отца Эммануила, чтобы Его Работа могла продолжаться!

Я молчу, но это не имеет значения. Женщина, которая родила меня, машет рукой, чтобы прогнать оправдания, которые я даже не придумываю.

— Отец Эммануил признал, что это не совсем твоя вина. Он знает, что ты слаба, что ты не смогла устоять перед искушением, и Господь вдохновил его на милосердие! — Ее голос стал спокойнее, более рациональным, а огонь, горящий в ее глазах, превратился во всего лишь тлеющие угольки безумия. — И в этом милосердии, Кортни, Он повелел простить. Ты понимаешь, как тебе повезло? Ты собираешься выйти замуж за его сына! Как только отец Эммануил будет призван на небеса, брат Иеремия станет отцом Иеремией. — В ее голосе звучит мольба. Она умоляет меня понять, и в уголке глаза блестит слеза.

— Просто подчиняйся. Пожалуйста, Кортни. Для меня, — заканчивает она.

— Мама? — Я съеживаюсь от удара, которого не последовало. — Извини, ты же сказала мне не называть так… Как ты хочешь, чтобы я тебя называла?

— О, милая! — Она падает на колени в окровавленную грязь, обнимая меня руками. — Я всегда буду твоей матерью. Я всегда буду любить тебя. Независимо от греха.

— Ты, ты... — Я не нахожу слов. Постоянно меняющееся психическое состояние женщины, которая стоит здесь передо мной на коленях и говорит мне, как сильно она меня любит, — это слишком много для меня, чтобы переварить. — Мама, они сделали меня калекой. Ты позволила им проехать трактором по моей ноге.