Чтение онлайн

— О. Ну, если это все, тогда нет проблем, — говорю я.

— Тогда я просто пойду своей дорогой.

Мама закатывает от моих слов глаза.

— Шон, ни какой херни... извините, мисс Двайер, совершенно серьезно, Шон, тебе нужно ненадолго остаться в постели . Ребра не доставят хлопот, кроме боли. Они не сместятся и не проколят легкое, и не разорвут перикард, или аорту, но впереди много боли во время выздоровления. Ребра — это несерьезно, но твоя голова? Это совсем другое дело.

— Давай предположим, что недели постельного режима — это не вариант, — утверждаю я. — Как долго?

— Я хочу, чтобы ты оставался в покое минимум пять дней, но на самом деле предпочел бы десять, — отвечает он мне, и он серьезен. — Приказ врача. Я не шучу, Шон. Ты долго был без сознания. Просыпаться после этого и просто продолжать свой день? Это голливудское дерьмо. В реальном мире такого не бывает. Большинство людей долго не пробуждаются после этого. Вообще.

Джимми смотрит на меня, ожидая, что я что-нибудь скажу. Я молча смотрю в ответ. Он качает головой и продолжает.

— Твой мозг, Шон? Если станет хуже и начнется неконтролируемый отек? Слишком сильно ударился головой, это может случиться. И это плохо кончится. Стойкое вегетативное состояние. Кома. Пролежни. Медсестры меняют тебе подгузники два раза в день, нужно это или нет, и, возможно, стирают с тебя слой пыли каждые пару месяцев.

— Ладно я согласен. Слово скаута.

Я могу. По крайней мере, до тех пор пока не решу, что делать дальше. У Кортни не так много времени. Возможно, у нее уже нет его.

Вторник, 16 августа 2016 года.

Сон — мое утешение, но в ящике для покаяния его мало.

Когда засыпаю, я вижу сны, и мои сны — это убежище от этого кошмара наяву, но не думаю, что мне удалось хорошо поспать, самое больше часок-другой прошлой ночью. Мое горе все еще слишком свежо, моя боль слишком сильна.

Я ничего не ела и не пила со вчерашнего утра, кроме бутылки воды и энергетического батончика, пока смотрела, как спит Шон, но почему-то мне все еще нужно пописать. Так любезно с их стороны оставить мне хотя бы ведро в углу. Как только я облегчаюсь, сажусь в противоположном углу, крепко прижимая колени к груди, и закрываю глаза.

Но даже если я не могу заснуть, есть и другие виды снов, которые могут увести меня от этого кошмара наяву. Я совершенная мечтательница с детства, но за годы, прошедшие с тех пор, как моя мать привела нас в этот маленький уголок Ада на Земле, я достигла абсолютного мастерства. Забившись в угол ящика для покаяния размером с туалет во дворе, мой запас слез на данный момент иссяк.

Я сбегаю в свои собственные счастливые миры, в чудесные миры, где мы с Шоном сбегаем, женимся и живем долго и счастливо. Миры, где он никогда не оставляет. Даже те миры, где он покидает, но так и не находит меня, были бы счастливее, потому что он был бы жив. Это способ провести время, пока я не накоплю еще больше слез.

Восемь лет назад,когда Шон ушел, я чувствовала себя разбитой и уничтоженой. Это разбило мне сердце. В тот день, когда он уехал в учебный лагерь, я сказала ему, что люблю его.

Я думала, он знает. Как он мог это проглядеть?

Этого было недостаточно, чтобы заставить его остаться. Я схватила его за рубашку и яростно поцеловала под выцветшей вывеской станции «Борзая». Настоящий поцелуй, тот, который обжег мои губы, подпитываемый всеми годами невысказанных чувств и желаний к нему. Всю любовь, которую чувствовала, но о которой никогда не осмеливалась сказать первой.

— Я люблю тебя, Шон, — сказала я ему, когда отпустила его. — Не уходи.

Шон посмотрел на меня так, будто видел меня впервые. Наконец его глаза открылись, и я увидела, как на его лице отразились чувства, которых хватило бы на всю жизнь: замешательство, радость, горе, похоть, и каждая перемена словно горячая игла, выжигающая память об этом моменте в моей душе.

Он оглянулся через плечо на автобус, готовый ехать, и когда повернулся ко мне, в его глазах отражалась печаль, и я поняла, что слишком долго ждала, чтобы сказать ему об этом. Я потеряла его.

Мне было невыносимо слышать, как он извиняется. Я разрыдалась, а потом побежала, вверх по длинному пологому склону Конгресс-стрит, остановившись перед больницей, где работала мать Шона. Я не могла разглядеть их фигуры, стоявшие там, но представила, как он в последний раз обнимает свою мать, прежде чем сесть в автобус и уехать. Даже сам автобус был расплывчатым пятном красного, синего и серебристого цвета, отъезжая от станции, унося от меня мальчика, которого я любила.

Мелисса Пирс пришла за мной. Она оставила машину на стоянке у автобусной станции и пошла пешком, давая мне время, чтобы самые сильные слезы пролились и высохли, обнаружив, что я сижу на тротуаре, уткнувшись лицом в колени, крепко прижатые к груди.

— Так вот какие это ощущения для моей матери? — спросила я ее. — Для тебя? С отцом Шона?

— Да, — ответила она, ее глаза блестели от слез.

— Всегда. Но ты не можешь их остановить. Ты просто... все, что ты можешь сделать, — это ждать, дорогая. И ты молишься, чтобы они вернулись.

Никакие молитвы не могут вернуть его ко мне. Не в этот раз.

Кончается день, а никто не приходит проведать меня.

Здесь нет часов, но есть трещины в высокой, наклонной крыше маленького сарая, куда грешники отправляются размышлять и каяться. Бледный, туманный свет пробирается сквозь трещины по утрам, ослепляющими поражающими копьями, которые высвечивают каждую летающую пылинку в полдень. Свет медленно тускнеет к вечеру, пока не загорается прожектор, распределяя на стенах желтоватый огонь галогенных ламп.

В животе урчит, но я слишком онемела, чтобы чувствовать голод или боль в теле. Единственная боль, которая имеет значение, — это зияющие, зазубренные дыры в моем сердце, где Шона и Дэниела отняли у меня в один кровавый день. Я поворачиваюсь спиной к свету и заставляю себя заснуть на грязном полу, несмотря на грязь и кровь. Мою кровь. Это не спасло меня от Иеремии, но лишь на несколько дней отсрочило мою судьбу.

Я почти отключилась, когда шум гальки, отскакивающей от стены, возвращает меня к реальности, лишая меня утешения во сне и погружение в свои мечты, которые безуспешно искала… тридцать часов? Тридцать шесть? Я даже не знаю. Мне все равно. В чем толк?

— Кортни? — Тихий голос мягко вторгается в мои страдания.

— Кортни? Ты в порядке?Это Дженни.

Поднявшись на четвереньки, я ползу в сторону, где раздается ее голос, и сажусь, привалившись к стене. Сквозь щели я едва различаю ее силуэт в полутьме.

— Да, милая, — шепчу я ей в ответ. — Я в порядке, не беспокойся обо мне.

— Ты уверена? Потому что Мэтью, он сказал мне, что твоя мама заперла тебя. И он сказал, что никто не приходил к тебе со вчерашнего вечера. О, милая малышка. Ты могла бы стать шпионом или детективом. Ты можешь быть кем угодно, черт возьми, кем захочешь. Но вместо этого ты здесь.