Чтение онлайн

При одной мысли о том, что его схемы и расчеты могут попасть в руки врагов, Аркадию Родионовичу становилось страшно. Он несколько раз уже порывался сжечь рукопись, так как хранить ее в лаборатории становилось все опаснее. Особенно встревожило профессора недавнее сообщение Эрнста и неожиданное появление в лаборатории ассистента Хюбнера. Аркадию Родионовичу давно казалось подозрительным назойливое любопытство этого научного сотрудника центральной лаборатории. И хотя Органов не мог вспомнить что-нибудь такое, что могло бы подтвердить его подозрения, тревога не проходила.

Органов совсем было решился уничтожить все свои бумаги, но в самый последний момент рука ученого дрогнула. Совершить это оказалось не так легко. Совсем недавно Эрнст Генле рассказал профессору об успехах советских войск на фронте. От оккупантов освобождены Одесса, Севастополь и много других населенных пунктов на юге. Эту весть Эрнст сообщил и Луговому. Новое наступление советских армий подняло дух людей, измученных каторжным трудом в неволе. И русские товарищи снова поверили, что доживут до радостных дней освобождения, Общий подъем настроения у товарищей, записки Лугового, проникнутые оптимизмом и бодростью, помощь Генле в работе — все это повлияло на решение Органова. Он страстно хотел сберечь свою рукопись, чтобы со временем передать ее в руки советских ученых. Но как сохранить бумаги? Каждую минуту могут заподозрить… Произведут обыск… И Аркадий Родионович решил уничтожить их, переписав лишь наиболее важные расчеты на небольшие листки, которые легче было бы спрятать.

Вскоре Органову предоставилась такая возможность. На нескольких страничках уместились не только наиболее важные формулы и расчеты, но и самым тщательным образом были вычерчены сложные схемы…

Только после того, как Аркадий Родионович спрятал свою новую маленькую рукопись, он вздохнул с некоторым облегчением.

Все последующие дни Органов находился в приподнятом настроении и трудился с особым вдохновением.

События последнего времени серьезно тревожили Лугового. Он припомнил, как произошел арест Органова, допрос, которому подвергли его, Лугового, в гестапо, недавний, совсем неожиданный арест Красницина и еще двоих русских товарищей из его тройки… И все чаще у Лугового возникала мысль о возможности провокации со стороны нацистов.

Луговой решил понаблюдать, постараться проверить людей. Ведь никаких данных о предательстве пока не было. Но как ни внимательно присматривался Луговой к людям, заподозрить кого-либо он не имел основания. Это были товарищи, прибывшие на завод вместе с ним. Немало невзгод пришлось перенести «завербованным» рабочим. И в трудной, долгой дороге, когда их везли в Германию, и на работе в цехе, особенно в первые дни, Петр Михайлович успел хорошо узнать людей. Конечно, сказать, что все они были людьми решительными, готовыми мужественно бороться с врагом, Луговой не мог. Среди них находились и более слабые духом, потерявшие надежду вернуться на Родину. Таких было немного, но они были. Однако людей, способных пойти на предательство, Петр Михайлович не видел.

Другое дело новички…

С месяц назад на завод привезли партию иностранных рабочих взамен тех, кто, не выдержав тяжелых условий жизни в неволе, погиб. Эти новички и вызывали у Лугового тревогу. Разве мог он быть уверен, что кто-нибудь из них не завербован гестапо? Нет, такой уверенности у Лугового не было…

С недавних пор Петр Михайлович стал замечать, что некоторые из людей, недавно прибывших на завод, ведут себя слишком неосмотрительно, порою даже пытаются саботировать выход на работу, вступают в пререкания с мастерами на производстве. Особенно энергичен был судетский немец Отто, успевший рассказать всем, что он сидел несколько лет в концлагере.

Юркий и настойчивый, Отто выделялся среди привезенных с ним на завод поляков и французов. Он слишком открыто высказывал свою ненависть к фашистам, больше, чем можно было бы ожидать от новичка, говорил о необходимости борьбы, старался находиться среди русских рабочих и в своих разговорах постоянно превозносил стойкость русского народа. Поведение судетского немца, пожалуй, можно было объяснить тем, что ему чаще других доставалось от охранников. И все же Луговой почему-то настороженно относился к Отто. Луговой пока еще не мог объяснить, чем вызвана антипатия к судетскому немцу, как будто бы и реальных причин к этому не было, и все же Петр Михайлович не доверял ему.

После неожиданного ареста Красницина Луговой стал подозревать, что гестаповцы забрали Николая в результате доноса, однако все еще воздерживался от разговора с товарищами на эту тему. «Надо сначала как следует проверить», — думал Петр Михайлович и пока никому не говорил о своих подозрениях.

Как-то вечером, перед тем, как ложиться спать, на нары к Луговому присел Соколов. Он долго молчал, несколько раз прижимал рукой начинавшее дергаться веко. Петр Михайлович понял, его старый товарищ оказался на его нарах неспроста. Но зная Соколова, Петр Михайлович не стал расспрашивать его и терпеливо ждал. Через несколько минут возле них оказался и Алексей Смородин. Он прилег на нары и тихо сказал:

— О Николае ничего неизвестно.

Петру Михайловичу послышалось, что голос Алексея дрогнул, стал глуше. Петр Михайлович посмотрел на товарища внимательнее и заметил, что у Смородина под глазами появились темные круги, лицо его стало бледнее обычного.

— Не нравится мне этот… как его, судетский немец, — неожиданно проговорил Соколов. — Он не тот, за кого себя выдает.

— Не нравится? — переспросил Луговой. — Ну и что же?

— Если он повинен в аресте Николая, — приподнимаясь с нар, глухо заговорил Алексей, — я его убью…

— Постой, постой, — вмешался Петр Михайлович, — вы с Краснициным как-то читали газету в присутствии Отто. Значит, верили в него?

— Да… — Алексей опустил голову.

— Эх, вы — растяпы! — громко произнес Соколов. — Ни черта не думаете. И вот результат…

— Тихо, товарищи, — предостерег Петр Михайлович. Он оглянулся по сторонам, посмотрел в конец коридора. Но кругом было спокойно. Никто не обратил на них внимания.

— Уж больно смел этот судетский немец, — сердито продолжал говорить Соколов. — Не вяжется как-то все это с его рассказами, будто он сидел в концлагере. Там бы его научили осторожности. Нет, не верю я ему. Скользкий какой-то…

— Что же ты предлагаешь? — спросил Луговой. Он был согласен с Соколовым. На этот раз подозрительность товарища совпала с его тревогой и Петр Михайлович еще больше уверился в том, что Отто надо остерегаться.

— Твое мнение, — снова обратился Луговой к Соколову.

— Чего же тут думать, нам следует воздержаться пока от действий.

— Неправильно! — угрюмо возразил Смородин. — Нельзя сидеть сложа руки. Нельзя. Это не решение вопроса.

— Не решение? А Красницин!

Луговой видел, как Алексей стиснул зубы, упрямо качнул головой, и Петр Михайлович понял, что Смородину сейчас будет особенно тяжело, если запретить деятельность тройки. Но обстановка складывалась так, что требовалось временно выждать, по возможности проверить, известно ли что-нибудь гестаповцам о проводимом на заводе вредительстве? Или они узнали только о чтении газет Краснициным?

— Думаю, что Костя прав, нам надо выждать, — проговорил Луговой. — А судетского немца попытаться проверить…

Прошло еще несколько дней. Красницин не вернулся. Однако после ареста Николая новых арестов не последовало. Значит, гестаповцы ничего не добились от комсомольца, подпольная деятельность русских рабочих не раскрыта.

И все же в последнее время Луговому не давал покоя один вопрос: почему его самого не расстреляли, отпустили в барак к товарищам? Больше того, его вообще перестали тревожить. Не придирался к нему, как бывало раньше, и фельдфебель Ганс. Все это наводило на мысль: «Уж не выпустили ли меня как приманку?» Эта мысль вызывала у Петра Михайловича серьезное беспокойство за судьбу товарищей, которые были в тесном контакте с ним. Луговой стал еще больше подозрителен, он с особенной тщательностью следил за каждым своим шагом. Но как ни старался Петр Михайлович, он не замечал никакой слежки.