Чтение онлайн

Доктор Майер немедленно вернулся к дому сестры и с помощью одного рабочего открыл дверь. Ученый не поверил своим глазам. Там, где он привык видеть исключительный порядок и чистоту, теперь все было перевернуто вверх дном. В доме сестры похозяйничали чужие и алчные руки…

Майеру удалось узнать, что муж Гретхен был обвинен в «распространении злостных слухов, порочащих рейхсканцлера Гитлера», и отправлен вместе с женой в концлагерь.

Доктор Майер долго не мог придти в себя от нового свалившегося на него несчастья. Он отказался верить, что муж Гретхен — этот замечательный человек — мог бы сделать что-нибудь плохое. И если таких людей преследуют у него на родине, то где же справедливость?..

Майер использовал все свои связи и только через несколько месяцев смог добиться освобождения семьи Гретхен из заключения. При этом доктору Майеру поставили условие: семья сестры должна в двадцать четыре часа покинуть пределы Германии. Майер помог сестре и ее мужу получить разрешение на въезд в Швейцарию. С тех пор прошло пять лет…

Недавно обнаружив, что в его кабинете кто-то хозяйничал, Майер снова вспомнил дом своей сестры, каким видел его в последний раз, он был возмущен, но сдержался, считая, что ему, ученому, не следует ввязываться в грязные дела гестапо… Политика не для ученых… Однако арест Генле, публичное оскорбление его, руководителя лаборатории, гестаповцем, — вызвали бурную реакцию у доктора. Майер поехал к директорам концерна и решительно потребовал от них, чтобы сотрудники лаборатории были ограждены от произвола. Ученому обещали. Но обещание это не выполнялось…

После ареста Генле доктор Майер еще острее осознал свое бессилие. Отсутствие человека, который мог понять его с полуслова, с которым он так любил помечтать о будущем, поделиться своими планами, — сильно угнетало его. И он невольно все больше и больше тянулся к русскому профессору, умному, талантливому и, видимо, сердечному человеку.

По совместной работе в центральной лаборатории Майеру и Органову часто приходилось встречаться. Иногда немецкий ученый консультировался с профессором, расспрашивал его о постановке научно-исследовательской работы в Советской России. Доктор каждый раз невольно отмечал про себя глубину знаний Аркадия Родионовича, его умение очень просто и коротко объяснить самые сложные вопросы. Он сумел по достоинству оценить скромность русского ученого.

Майер обратил внимание, что Органов с большим вдохновением всегда говорит о завтрашнем дне радиолокации, о перспективах развития этой науки в послевоенное время. Подмеченная Майером склонность Органова помечтать, причем помечтать, не отрываясь от реальных возможностей науки, вера в ее неисчерпаемые возможности была особенно дорога немецкому ученому.

…Вскоре после вторжения гестаповцев в лабораторию доктор Майер вспомнил о вечерних работах русского ученого с Генле. Эрнста нет. Значит профессор теперь не может заниматься и Майеру на память пришли слова своего ассистента: «Ради науки мы должны предоставить профессору возможность работать в лаборатории».

Майер зашел к концу дня в помещение, где находился Органов.

— Аркадий Родионович, — обратился он к Органову, впервые назвав его по имени. — Вы работали вечерами в лаборатории… Сейчас Эрнста нет…

Органов поднял голову, он понял, что руководитель лаборатории пришел сказать ему что-то важное.

— Вам необходимо и дальше работать, — продолжал Майер. — В тот вечер Эрнст был прав… — доктор грустным взглядом посмотрел туда, где обычно сидел Генле. — Это право каждого ученого. Даже у нас, в Германии, его не всегда можно отнять.

Аркадий Родионович почувствовал, как к сердцу подступила теплая волна:

— Спасибо!

— Ну что вы, профессор, — немного смутившись, ответил Майер, — вы должны работать.

С арестом Генле связь Аркадия Родионовича с Луговым снова прервалась. Это сильно тревожило Органова. Он опасался, что Генле арестовали потому, что в гестапо узнали о его помощи русским подпольщикам. Аркадий Родионович строил тысячи догадок, он пытался найти ответы на бесконечные и мучительные вопросы, но ничего определенного решить не мог.

Молчание со стороны подпольщиков не давало покоя ученому. Но вскоре случилось то, чего совсем не ожидал Органов…

Как-то к концу рабочего дня в одну из лабораторных комнат, где находился Органов, вошел человек в кожаной куртке. Он тщательно закрыл за собой дверь, постоял немного около нее, прислушиваясь, не слышно ли шагов в коридоре. Затем, удостоверившись, что в комнате, кроме русского профессора, никого нет и окна закрыты, незнакомец улыбнулся.

— Вам кого? — по-немецки спросил Органов.

Посетитель — Франц Лебе — шагнул вперед:

— Камрад Луговой просил передать вам, — тихо проговорил он и протянул Органову клочок бумаги. Аркадий Родионович продолжал стоять на месте. Он с минуту молча смотрел на незнакомца. А тот, будто чувствуя сомнения профессора, снова дружески улыбнулся:

— Рот фронт! — сжав кулак, он поднял его над головой. — Рот фронт! — повторил Франц, быстро вложил в руку профессора клочок бумаги и тут же исчез за дверью. Аркадию Родионовичу вдруг показалось, что этого человека он где-то видел. «Так это же шофер доктора Майера», — вспомнил Органов. Не замечая, как дрожат пальцы, он развернул записку. Луговой предупреждал о необходимости усилить бдительность в связи с возможными провокациями и в конце упоминал, что переписку будет поддерживать через подателя записки. Аркадий Родионович задумался. Он не заметил, как к нему подошли. И только почувствовав чью-то руку на своем плече, оглянулся перед ним стоял доктор Майер.

Аркадий Родионович уже неоднократно обращал внимание на то, что доктор Майер очень интересуется развитием науки в Советской России, жизнью русских ученых. Майер часто спрашивал об этом Органова, порою даже спорил. Беседы между учеными происходили в часы, когда в лаборатории, кроме них, никого не было. В присутствии своих научных сотрудников и особенно Герберта Хюбнера доктор становился сдержан и, пожалуй, подчеркнуто сух. Аркадий Родионович догадывался, почему вдруг изменял свое отношение к нему Майер и как это ему неприятно.

Вот и сегодня Органов заметил, что немецкий ученый с утра несколько раз подходил к нему. Вероятно, доктор о чем-то хотел поговорить с ним. Но, как нарочно, едва Майер появлялся в лаборатории, туда сразу же заглядывал Хюбнер.

К концу дня Майер пришел снова. Пришел он почти сразу же после того, как Органову передали записку от Лугового.

— Герр профессор, мне надо поговорить с вами, — немного волнуясь, обратился он к Органову.

— Пожалуйста, доктор.

— Нет, нет… — заторопился Майер, — здесь нам могут помешать.

— Извините, но я не знаю…

— Прошу вас быть моим гостем… дома…

— К вам, домой? — удивился Аркадий Родионович. — Разве мне…

— Да, да, все улажено. — Майер улыбнулся. На улыбка получилась такой грустной, что Органову сделалось не по себе. По-видимому, уладить это доктору было не так просто.

… Вечером, впервые оказавшись за пределами заводской территории, Аркадий Родионович ехал на машине доктора Майера по широкой автостраде. Дорога была хорошая и меньше чем через полчаса автомобиль мчал их уже по улицам огромного города. В пути ученые больше молчали. Аркадий Родионович смотрел в боковое окно. Широкая асфальтированная магистраль тянулась на многие километры. И кругом камень и бетон. Большие потемневшие дома, массивные чугунные изгороди, глыбы памятников и парки, потонувшие в вечерней темноте, — все мрачно подавляло тяжестью и масштабами. Позади осталась чугунная фигура сидящего человека. Она будто вдавлена между деревьями. Это — Бисмарк, первый канцлер Германской империи. А там, чуть поодаль, другая фигура — идеолог прусского юнкерства фельдмаршал Мольтке…