Чтение онлайн

Губы Зейна растянулись в понимающей улыбке.

Тревор скрестил руки на груди. — Но теперь, когда мы все снова ведем себя хорошо… Нет никаких причин, по которым вы двое не можете признаться им во всем, верно?

Ухмылка Зейна стала шире. Он вздернул подбородок со спокойной, непоколебимой уверенностью. — Ты прав.

Мое сердце наполнилось теплом. Я шагнула к Зейну, обняла его и прижалась к нему, моя щека коснулась края его груди. Солнце окрасило золотом деревянный пол и окружило нас ореолом утреннего света. Я почувствовала, как его мышцы расслабились под моей рукой.

Он положил руку мне на плечо и поцеловал в макушку, прежде чем я отстранилась.

Затем вмешался Тревор, наконец-то раскрыл объятия и предложил всеобщее перемирие.

Зейн ухмыльнулся и притянул его к себе для однорукого братского объятия, крепкого и краткого, с тем знакомым хлопком по плечу, который мужчины используют, чтобы скрыть настоящие эмоции.

Голос Марии прозвучал как нельзя кстати. — Ладно, голубки. Хватит скреплять травмы. — Она шагнула вперед, деловито выталкивая Тревора и Зака из комнаты. — Вон. Оставьте их наедине. Мы будем на кухне. Я умираю с голоду. Так что вам всем лучше приготовить мне поесть.

— Когда ты не голодна? — пробормотал Тревор, позволяя подтолкнуть себя.

Мария шлепнула его по пути к выходу. — Заткнись и иди сделай мне сэндвич.

Смех Зака прогремел по коридору, громкий и непримиримый, эхом отразившись от стен виллы.

Я наклонилась к Зейну, ухмыляясь.

Он тоже улыбнулся мне сверху вниз.

И прежде чем я осознала это, его губы прижались к моим, позволяя мне почувствовать счастье и облегчение под ними.

Когда мы вошли в кухню, оделись и снова собрались, все было так, как будто вообще ничего не произошло.

Мария сидела за островной стойкой босиком и уже наполовину съела вазу с тропическими фруктами. Зак сидел рядом с ней, его волосы были влажными после купания в бассейне, а на лице играла расслабленная улыбка. Время от времени он наклонялся, и Мария кормила его с рук, угощая кусочками фруктов.

Тревор развалился напротив них с кружкой кофе, отпуская шуточки, как будто это не он час назад пытался сломать Зейну ребра.

— Наконец-то, — драматично произнесла Мария, поднимая кружку в тосте. — Я уже начала думать, что ты запуталась в этом полотенце.

— Эй! — воскликнул Тревор, хотя ему было очень весело. — Я не хочу этого слышать.

— Не волнуйся. Я уверена, что у них был секс до того, как мы появились.

— Зак. — Тревор застонал, поворачиваясь к ее парню, который в ответ пожал плечами.

— Наверное, она права.

— О, Боже мой... — Тревор уронил голову на островок, закрыв уши, заставляя нас смеяться над ним.

— Теперь ты знаешь, что я чувствую, когда ты и Наталья постоянно целуетесь. — Я прошла мимо них, стащив виноградину с тарелки Тревора, просто чтобы позлить.

Зейн погладил меня по спине, переходя на другую сторону острова и хватая бутылку воды.

Снова стало легко – как всегда. Только мы пятеро. Все еще живы, все еще дышим, все еще находим очаги покоя среди хаоса.

Никакого напряжения. Никаких косых взглядов. Никаких обид.

Только аромат сладкой папайи, отдаленный шум волн, набегающих на берег, и солнечный свет, растекающийся расплавленным золотом по кафельному полу.

— Мы останемся до конца дня и потусуемся, — сказал Тревор. — А завтра утром мы возвращаемся в Нью-Йорк. Я скучаю по Наталье.

Я обняла брата, и он тоже обнял меня.

— Ты такой подкаблучник, — рассмеялась я, разрушая момент.

— Нет. Я преданный.

— Ладно, конечно.

Я рассмеялась, когда он почти поймал меня в захват за голову, едва успев вырваться.

Там было солнце. И фрукты. И смех, которых эхом отражался в открытых окнах.

2 НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Настоящее

Бруклин, Нью-Йорк

Запах картона и свежей краски витал в воздухе, когда я обходила наполовину распакованные коробки. Был конец января, небо за окном было ровным, серебристо-серым, Бруклин затих под тонкой пеленой инея. Сквозь массивные окна проникал солнечный свет, теплый даже в конце зимы.

Лофт Зейна по–прежнему напоминал его самого – чистые линии, темное дерево, стальная фурнитура, — но теперь в каждом углу были частички меня. Мой синий Порше был припаркован внизу так, словно ему самое место рядом с его матово-черным Aston Martin и винтажным Camaro.

Гостиная уже имела обжитой вид. Мое любимое пушистое одеяло и все плюшевые игрушки, которые Зейн выиграл для меня – мой любимый рождественский котик и токийский кот в галстуке–бабочке — заняли центральное место на массивном сером диване.

Разговор с моими родителями прошел на удивление гладко. Вероятно, потому, что Тревор все это время стоял рядом со мной, как живой щит, расчищая путь со своей спокойной, но смертоносной энергией главы семьи. Честно говоря, они восприняли это подозрительно хорошо. Но опять же, Зейн был верен им почти два десятилетия, и они всегда уважали его. Он им всегда нравился.

Я думаю, что по-настоящему смягчило их то, что я наконец-то занялась семейным бизнесом.

Но они не знали всего. Не о России или Токио. Не о крови, которую мы пролили вместе. Они просто видели, что я была счастлива; спокойна. И, возможно, этого было достаточно.

Мое внимание привлек шорох.

Я потрясла маленьким пакетиком с угощениями, который держала в руке, и, словно чернильная струйка по паркету, Моти с грохотом пролетел по чердаку. Черное пятно с зелеными глазами и полным отсутствием грации. Я рассмеялась, когда он заскользил по полу, его крошечные коготки цеплялись за дерево.

Он вцепился мне в лодыжку и мяукнул, как будто я ему что-то должна, поэтому я присела и протянула ему лакомство, почесывая шерсть за ушами.

Зейн выбрал его, спас из приюта. Моти также носил маленькую красную бабочку, которую ему купил Зейн.

Я медленно встала и прислонилась к кухонной стойке, наблюдая за солнцем сквозь высокие окна, за слабым джазом, доносящимся из проигрывателя, за мягкими подушечками кошачьих лап, исчезающими в куче пузырчатой пленки.

Вся моя жизнь изменилась. Но почему–то этот момент – эта тишина, это безмолвие — казалось, что он всегда ждал меня. Ждал нас.