Чтение онлайн

Сколько бы времени ни проходило, он все никак не мог избавиться от ощущения, что есть что-то большее, чем он видит. Чья-то незримая рука ведет и направляет все события. Что-то такое, какая-то мысль зудела в его разуме, раздражая сильнее тихо шуршащего голоса. Он устало потер костяшкой пальца лоб. Картинка почти собиралась, но в шаге от разгадки рассыпалась, оставляя ощущение глухой ярости и усталости.

Айнон не мог уснуть. Его часто мучила бессонница, но в эту ночь он просто думал. Мужчина сидел в кресле и перебирал в памяти различные воспоминания, безжалостно разбивая на эпизоды и складывая их по новой, отсеивая все лишнее и ненужное. История, с которой он поступал столь жестоко, была его собственной историей. Айнон закрыл глаза.

Ему частенько было сложно сконцентрироваться. Он легко замечал этот момент: мысли ускользали, зрение плыло, слова и детали забывались, будто песок, картина мира рассыпалась, оставляя его в пустоте. Но он научился с этим бороться, он пел песенки, простые мелодии без слов или с такими же простыми словами, чтобы помнить, что он делает. Каждое сложное действие - своя простая песенка, отработанная до автоматизма. У этого была и обратная сторона. Он так же внезапно и легко полностью сосредоточивался на чем-то, “залипал” на одной идеи, будь то убийство хозяина, приготовление бесполезного, но очень сложного яда, кража предмета или абсолютное обладание чем-то… или кем-то.

Идея зудела, царапала, сводила с ума, покуда не оказывалась исполненной.

Но так было не всегда. Первые изменения начались не на алтаре в ночь красной луны, нет, первые изменения произошли на кровати, когда хозяин в первый раз забыл разжать руки, душа и вбиваясь в своего раба. Позже, придя в себя, возвращенный из-за грани кровавой магией сенатора, он не смог вспомнить, что было перед тем, как он не смог больше дышать. Когда хозяин забыл ослабить петлю кожаного шнура, он не смог вспомнить вчерашний день. Когда сенатор затянул петлю вновь, он забыл лицо матери. Детали, слова, текст из книг, отдельные вечера, лица, имена и чувства, он забывал так много, навсегда оставляя свою память во Тьме-за-Гранью. И с каждым разом пустоты становилось все больше.

Чем больше пустоты становилось, тем труднее ему становилось концентрироваться на чем-то. Не было ничего, за что бы его разум мог зацепиться. Чувства оставались в той же пустоте. И вот он уже легко улыбается. Когда его бьют, когда хозяин режет ножом его кожу, выводя странные узоры, когда раскаленный магией прут оставляет на груди инициалы хозяина, когда его душат, насилуют в одиночку, вдвоем, втроем, когда наряжают в платье, улыбка не сходит с его лица. Потому что это… ничего не значит. Он чувствует только боль, но уже не может вспомнить, почему это плохо. Это плохо? Он не может вспомнить, что значит “плохо”, не может вспомнить, когда было иначе и было ли.

Ночь на алтаре в Круге Магов Минратоуса была просто одной из. Он отбросил ее, как нечто несущественное. Что-то забывалось легко, что-то выжигалось в его разуме. И это тоже не имело значения. Огонь на ладони испугал его, но не удивил. Для этого он должен был быть чуть более целым. Видения испугали его, но не удивили, как и голос, что зашуршал в его голове. Вместо этого он использовал страх, чтобы существовать, чтобы не дать пустоте поглотить его. Он видел, как его разум изменяется, но это уже не пугало его.

Пустота и Тьма-за-Гранью забрали многое, но не смогли забрать его самого. Она забрала его чувства, но их заменила логика. Холодный рационализм вместо изменчивых, мимолетных эмоций. Он мог объяснить все в своей жизни: пустоту, ускользающую память и даже жестокость других. Но не смог объяснить огонь, видения и голос. И это стало тем, на чем он сосредоточил свой разрушенный разум. Он мог объяснить все, и это тоже будет объяснено.

Он собирал объяснение по кусочкам, разбирая и собирая мозаику снова и снова, отсеивая и выкидывая все, что не подходило, пока детали не укладывались как должно. Дневник, ритуал, книга, ритуал, - деталь за деталью. Он не был терпелив, время просто не имело значения. Пустота в его разуме не знала смысла этого слова. Она не знала многих слов, потому что он все их забыл, оставил во тьме за Гранью. Все ненужное и незначительное безжалостно отсекалось и выкидывалось, в итоге осталось лишь самое важное.

Но вскоре он понял, что этого недостаточно. Улыбки на холодном лице молчаливой куклы пугали, и он начал шутить, хотя не знал, что такое шутка. Неподвижность и отсутствие эмоций пугали, и он начал имитировать эмоции. Отсутствие дружелюбия пугало, и он притворился, что люди имеют значение. Усилием воли гасил вспышки ярости, и усилием заставлял себя чувствовать.

Иногда его терзало, мучило чувство двойственности, царящей в его разуме. Холодный рационализм и остатки чувств сталкивались в его сознании. Иногда диктуя совершенно разные решения, объявляя важными разные, порой противоположные, цели.

Эльф стал исключением. Еще одним необъяснимым и непонятным словом, смысл которого забрала Тьма-за-Гранью. А может, он никогда и не знал этого слова? Он был странностью, которая жгла его кожу, толкалась внутри его сердца, царапалась в разуме. И он ухватился за него, превратив в еще один якорь, что удерживал его разум, удерживал его самого. Поиск объяснения был якорем, что удерживал его существование, эльф - удерживал его человечность.

Они выбрали его. Пустота, Тьма-за-Гранью, Голос и то, что осталось от мальчика-полуэльфа, впервые умершего в шесть лет. Они выбрали его. Что бы это ни значило.

Полено в камине треснуло и просело. Айнон моргнул и перевел взгляд с огня на стол.

Когда заполыхало пламя на его ладони, он подумал, что они пожелали создать мага. Зачем? Увеличить армию? Захватить мир? Уничтожить не-магов? Было в магистрах хоть что-то человеческое? Могло ли ими двигать что-то благое? Когда пришли видения, он уже не был уверен, чего именно они желали. Желали ли они именно этого? Он решил, что они пожелали увеличить свою силу, но тогда почему он? Почему он? Не обладающий магией раб-полукровка. А потом появился голос. И он перестал строить теории, он просто шел вперед остатками своей человечности, желая сохранить ее.

Он задумчиво рассматривал свои записи с выписками из “Пленения Создателя”. Корифей.

Книга начиналась как научное исследование с описанием всех ритуалов, что они провели, пытаясь проникнуть в Город согласно воле Думата. Ритуалы, которыми они усилил себя, которыми разорвали Тень, создав в ней трещину. Эта часть кончалась словами: “завтра мы проведем ритуал.” В середине книги был пустой лист с одной-единственной узнаваемой, хоть и неровной, строчкой: “Он должен был быть золотым! Должен был быть нашим!” - дальше шел уже дневник, что Корифей вел сразу по возвращению. В нем все более и более неразборчивые записи, описывающие расползающуюся по крови скверну и то, как его разум боролся с ней. Записи обрывались на четвертом дне Матриналиса восемьсот шестого года Тевинтерской Империи*. Он продержался шесть лет, прежде чем даже его разум изменился.

Он все еще не мог понять, что они сделали с ним.

А затем он последовал за Хоук в Виммарские пустоши, и когда он встал в древней тюрьме, глядя на Корифея, то был ошеломлен; он все так же язвил, спорил с одержимым, но сам рассматривал древнего магистра. Того, что одним из первых вошел в Золотой город, что вернулся из него оскверненным и еще двести лет бродил по землям Тедаса, даже книгу успел написать, прежде чем Стражи пленили его… не по его ли собственной воле? Скованный их магией, он проспал тысячу лет, и скверна все это время не могла искажать его дальше.