Чтение онлайн

– Ты думаешь, твой отец знал о нем?

Я прищуриваюсь на экран, прежде чем выпрямиться, отрывая взгляд от фотографии Максвелла.
– Мне хотелось бы думать, что если бы он знал, то позаботился бы о нем. Но опять же, если бы он служил какой-то нездоровой цели в жизни моего отца, он бы держал его при себе до тех пор, пока он больше не стал бы ему нужен.

– Хочешь посмотреть на другие два, которые я нашел?

Я киваю, слегка улыбаясь Ониксу, когда он снова обращает свое внимание к экрану компьютера и стучит по клавиатуре, просматривая файлы двух других мужчин, которых он нашел. Я слушаю, как он объясняет, что они сделали и как им это удалось. Мужчины, на которых мы нацелены, обычно педофилы или насильники. Люди, которые думают, что они могут взять то, что хотят, и это сойдет им с рук без каких-либо последствий.

Это было то, что привил мне мой отец, но я была слишком иррациональна и облажалась, иногда нападая на невинных людей. После того, как меня изнасиловали на том дурацком костре, это стало больше похоже на месть, на удовлетворение моей потребности. У Оникса никогда не было системы, но он разработал ее после той ночи.

До той ночи он убил бы любого, не задумываясь и глазом не моргнув. В его глазах не обязательно было быть виноватым, чтобы заслужить смерть. Они буквально стали средством для достижения цели. Зуд, который он должен был почесать, и этот человек просто так оказался не в том месте не в то время.

Пока Оникс просматривает два других файла, я, кажется, не могу выкинуть из головы мысли о Максвелле. Возможно, я не помню конкретно всего о нем или обо всех моих встречах с ним, но я помню, какие чувства он вызывал у меня. Увидев его фотографию и изучив его лицо, я могу вспомнить один конкретный опыт общения с ним.

Мой отец показывал ему наших скаковых лошадей в сарае. Я не знаю, что они там на самом деле делали, но именно так они это разыгрывали. Мой отец только что познакомил меня со своим миром, и я все еще пыталась смириться с тем фактом, что меня приняли и во мне не было ничего принципиально неправильного.

Я была в лесу, выслеживала разных животных, чтобы убить, но вернулась расстроенной. Я была почти подростком, если мне не изменяет память. Моя мать позвала отца в дом на несколько минут после того, как я нашла их в сарае.

Максвелл начал с расспросов о лошадях. Мой отец был гордецом и хвастался перед ним моими превосходными навыками верховой езды. Я никогда не участвовала в скачках, но у меня была собственная лошадь, с которой я соревновалась в обычном конкуре. Это не было чем-то, к чему я обязательно испытывала страсть, но стремление быть лучшим помогало тешить мое эго, так что в какой-то степени мне это нравилось.

Прошло совсем немного времени, прежде чем разговор перешел во что-то такое, от чего мне стало не по себе. Максвеллу нравилось быть ранимым, и я не могу забыть, как он запустил пальцы в мои волосы и погладил по щекам, говоря о том, что я была такой красивой маленькой девочкой, и ему не терпелось увидеть, во что я вырасту.

Разговор был совершенно неуместным, но по-своему странно невинным, поскольку он никогда не делал никаких сексуальных комментариев или заигрываний со мной. Он оставил у меня чувство крайней неустроенности и угрозы, и это меня не устраивало. Я схватила один из инструментов, которыми мы чистили копыта нашим лошадям, и сжал его в руке, готовая напасть, как раз в тот момент, когда мой отец вернулся в сарай.

Я быстро поспешила прочь, не сказав больше ни слова. Когда позже отец спросил меня об этом, я замяла это дело, ведя себя так, как будто меня это не затронуло и что Максвелл ничего не делал. После этого, я уверена, я не испытывала особых чувств по этому поводу. В тот момент мне захотелось убить его к чертовой матери за то, что он заставил меня почувствовать угрозу, так что это была настоящая причина, по которой я чувствовала себя не в своей тарелке и беспокойной.

Я рассказала отцу правду о своей неудачной охоте в лесу и о том, как это привело меня в отчаяние вдобавок ко всем внутренним неурядицам, с которыми я уже имела дело из-за надвигающегося наступления половой зрелости. Мой отец отнесся с пониманием и нашел что-то, что удовлетворило мою потребность - что-то, что не было Максвеллом, настоящей причиной моих беспокойных чувств.

– Давай спасем двух других, - говорю я Оникс, освобождаясь от мыслей о прошлом.
– Я хочу, чтобы о Максвелле позаботились.

Оникс мгновение смотрит на меня, на его лице не видно ни осуждения, ни эмоций, только понимание. Он не подвергает сомнению мои доводы; вместо этого он распечатывает фотографию Максвелла и начинает разрабатывать план, записывая любую относящуюся к делу информацию, которая нам нужна, чтобы начать нашу охоту.

Я делаю шаг в сторону от стола, чувствуя, как мое сердце бешено колотится в груди, а адреналин течет по венам. У нас есть система: исследование и выслеживание, прежде чем приступить к убийству. Это требует времени, и прямо сейчас мне нужно собраться с духом, прежде чем я совершу что-нибудь импульсивное - например, схвачу этого ублюдка средь бела дня и убью его посреди его шикарной кухни.

Оникс дочиста вытирает компьютер, удаляя все улики, и выключает его. Он хватает листок с фотографией Максвелла и всем, что тот написал, складывает его и протягивает мне.

– Я знаю, ты сказала, что хочешь сходить в магазин, но как насчет того, чтобы вместо этого пойти посмотреть, чем занимается этот грязный кусок дерьма?

Я улыбаюсь в ответ Ониксу, когда он встает из-за стола.
– Пойдем поохотимся.

ОНИКС

Последние четыре часа я сидел возле офисного здания, которым владеет Максвелл и в котором он работает, и не видел его. Селена позвонила ему в офис с одноразового телефона, представившись кем-то из кабинета его врача, и узнала, что он весь день был на встречах.

Но сейчас мы не можем уехать. Часть процесса включает в себя выслеживание и отслеживание каждого движения нашей жертвы — изучение их распорядка дня и каждого аспекта их жизни, чтобы мы могли избежать любых нежелательных конфликтов. Мы не можем рисковать тем, что что-то все испортит; лучше знать, во что мы ввязываемся, прежде чем полностью погрузиться в это.

– Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем он выйдет?
– спрашивает Селена, нетерпеливо ерзая на своем сиденье. Если и есть что-то, что отличает нас двоих, так это то, что она борется с самоконтролем и сдержанностью. Что касается меня, то у меня нет проблем сидеть в засаде столько, сколько необходимо.

Я поднимаю взгляд на стеклянное здание, мои глаза сканируют окна, пытаясь увидеть, смогу ли я разглядеть Максвелла через какое-нибудь из них. Но из-за яркого света это трудно разглядеть. Я был бы готов поспорить, что, поскольку здание принадлежит ему, он находится на верхнем этаже — где он может сидеть высоко над всеми остальными и смотреть на них сверху вниз, как на крестьян, которыми они и являются в его глазах.

– Я не знаю. Я не знаю всего расписания его встреч, - говорю я ей, доставая бутылку воды из подстаканника. Я отвинчиваю крышку и делаю глоток, прежде чем поставить ее обратно.
– Терпение, Селена. Мы уже говорили об этом раньше. Разве ты не высказала свою импульсивную чушь Йену в прошлый раз?

– Пошел ты, - рычит она на меня, закатывая глаза и скрещивая руки на груди.
– Импульсивность - это скорее порыв. И это дерьмо чертовски скучное. Мы могли бы просто проскользнуть внутрь и оставить его умирать за своим столом.